Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 15 – Клаус Манн

В этот момент девушка у мольберта проронила первое слово. Оно сорвалось певуче и тяжело, как первая дождевая капля, скользящая по дереву к земле, после того как воздух долгое время был душен и неподвижен. «Да, – сказала девушка, – да, но разве можно в это поверить?» – и она снова повернула к картине свой лик, улыбаясь мягко и смущенно, но так чуждо, что было страшно заговорить с ней. «Если вообще можно во что-то верить, – она подбирала каждое слово и находила его, как, наклоняясь, находят ягоду, – то теперь становишься набожным и удрученным, хотя бы оттого, что смотришь на это».

Тут он заговорил по-мальчишески вспыльчиво, по-детски беззастенчиво, красноречиво и путанно одновременно. «Вы строги, – сказал он. Его глаза были полны слез. – Ваш приговор суров для меня. То, что делает набожным и удрученным, может получиться только из ясности, вы же это знаете. Ваш папа, я в этом уверен, создает то, что полно жизни, что внушает доверие». И его лицо – лицо восемнадцатилетнего, со взглядом, полным слез, лицо, на котором была написана работа мысли, – вновь перекосилось болезненной ненавистью. «И все-таки, – продолжил он и внезапно показал рукой на свою картину, которая, казалось, прислушивалась к его словам, – все-таки, вы должны понимать, в чем я превосхожу вашего отца. Я превосхожу его в том, что он был выразителем, представителем своего времени как художник, но это время, несмотря ни на что, уже прошло, я пока не являюсь выразителем моего времени, моего нового, более благочестивого, более страстного времени, но хочу им стать, поймите меня, хочу когда-нибудь стать им. Вы говорите, что не можете поверить. Но поверьте хотя бы в старание. Вы же тоже молоды», – добавил он внезапно чуть слышно, не решаясь посмотреть на нее, стоявшую так тихо неподалеку.

«Да, – сказала она, уже не глядя ни на него, ни на его картину, а устремив взор в пустоту – мы молоды, верно». Одновременно она дернула плечами, как будто сомневалась в этом. «Но что в нашей молодости?» – продолжила она, и он понял, что она сейчас спокойно растолкует и объяснит все то, что ему со страху привиделось сегодня утром, потому что она была умнее его, и она была женщиной. «Мы же выросли вместе, Андреас, вместе играли и страдали, не зная, куда все это нас приведет. Теперь тебя, словно горячка, охватила мысль, что ты должен все это изобразить.

Наша игра была, пожалуй, полна страстного ожидания, наше страдание было кротким, и, по-видимому, мы думали о себе хуже, чем были на самом деле, когда хотели верить, что окружающее нас – не предчувствие, не сон, мы сами были в этом страдании и в этой игре. Но что в этой нашей молодости, большой, другой молодости? Эх, какие простые пути, казалось, нашла она из этого хаоса, через лабиринт которого мы беспомощно и тоскливо пробирались на ощупь. Немножко спорта, немножко политики – и она уже удовлетворена. Не осознавая всю глубину своего падения, она гордится, что становится такой примитивной, такой бесстрастной, насколько это возможно. Ах, Андреас, форма возникает лишь тогда, когда пафос и страдания целой эпохи, целого поколения участвуют в этом процессе тем, что превращают в форму собственное страдание, собственный пафос. У нашей їмолодости вообще нет пафоса, наша молодость трусливо отрекается от страдания и ничего не хочет знать о нем. Что хочешь ты сформировать, Андреас? С твоих картин и набросков все время будет вещать лишь только твоя одинокая душа, и никто не поблагодарит тебя за то, что ты позволяешь ей жаловаться, – никто из стариков и никто из молодых».