Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 16 – Клаус Манн

Он слушал то, что она говорит, и вновь слышал то, что давно уже знал. Но в ее словах он не находил выхода. Печаль, звучавшая в них, так плотно окутывала его сердце, все его члены, что он не мог шевельнуться.

Она вновь заговорила. «Ты спрашивал, молода ли я, – сказала она, – в твоем вопросе ощущался почти упрек. Я знаю, ты считаешь, что я не вникаю в нашу проблему что я попросту не обращаю на нее внимания, потому что я так верна моему отцу. И это верно: я люблю моего отца больше, чем молодость, у которой ничего нет за душой, кроме шума, даже нет мужества сомневаться. Но мой отец в своем торжественном одиночестве завершил практически все. Возможно, мой отец – герой».

Она говорила как те, кто редко выступает: подробно и четко. Но она еще не заметила, что тот, кому она все это объясняла, больше не слушал ее, а давно отвернулся. Тогда она подошла к нему – при каждом ее движении многочисленные маленькие жемчужины на платье постукивали. «Как мне тебя утешить? – спросила она, подойдя сзади вплотную. – Если бы у меня было хотя бы одно утешение для тебя. Я не вижу для тебя выхода, Андреас, я всего лишь женщина. Должна ли я тебе сегодня сказать, что ты найдешь его? Я не решусь на это, слишком велико смятение. Но я так хочу этого, Андреас, я так этого хочу – ради тебя, ради меня...»

Но он не понял сладкого смысла этого «ради меня», он не ощущал того взгляда, которым она гладила его волосы, затылок. Он сидел, погруженный в свое упрямство, в свою нужду, он сидел в отчаянии и не замечал девушку, склонившуюся над ним. Он услышал лишь: «Я не вижу для тебя выхода...»

Поскольку он не поворачивался к ней, она нежно обхватила его голову руками сзади и наклонилась так, чтобы заглянуть ему в лицо. Из его плотно закрытых глаз безудержно текли слезы, уже все лицо было умыто слезами. Она увидела лик, на который. пожалуй, другой взглянул бы с отвращением, оттолкнув его от себя. Но она спокойно смотрела на него: «Мой любимый Андреас, – сказала она, и каждое слово было так нежно обращено к нему, – не плачь больше – наступит час, и все будет хорошо. Неужели тебя это так задело? Это так тяжело? Мой любимый Андреас...»

Ее лицо было таким же добрым, как у матери, нежным, как у любимой после первой ночи, таинственным, как лицо сестры.

И он прошептал ей, рыдая – бессознательно и не стыдясь как ребенок: «Моя любимая, моя невеста...»

6.

Андреас тихо вошел в спальню Марии Терезы – он едва решался ступать. Игрушки лежали на полу. Осторожно, чтобы не наступить на что-нибудь, он пробирался между лошадок и коробочек к кровати, в которой она спала.

Окна были прикрыты ставнями, но сквозь щели проникала прохлада и темнота ночи, ведь сами рамы были открыты. На стуле висела ее маленькая одежда: пиджачок, корсаж, вязаные колготки. Здесь же стояли и ее башмачки – їмаленькие башмачки.

Андреас склонился над ней. Острое чувство стыда помешало ему заговорить с ней, спящей, погладить ее или сказать: «Пока!» Он смотрел лишь, как ее голова немного свесилась с подушки и как волосы спадали на ее лоб. И еще как ладошки, нежные и слегка запачканные днем, лежали сложенные улица. И как она дышала.

Он тихонько покинул комнату, спустился по лестнице и вышел из дома. Какой же маленькой была ее одежда на стуле. Это было единственное, что он еще ощущал в этот миг. Целый день она служила своей хозяйке и ведь была для нее вполне подходящей. Она служила ей в ее невинности. А сейчас смиренно ожидала, когда начнется новый день, и она вновь сможет быть полезной своей милой повелительнице.