Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 69 – Клаус Манн

От фрейлейн Франциски, о которой Андреас до этого момента еще не справлялся, Паульхен, наоборот, что-то привез – небольшой подарок, который он собирался вручить ему позже. «С Цайзерихь она теперь разругалась, – счел нужным сообщить он, – в настоящее время она поет в оперном театре одну небольшую комедийную партию...»

Паульхен обвел комнату взглядом. «Сколько здесь книг», – сказал он. Показалось даже, что его взгляд наполнился страхом. «Я не умею читать, – признался он и передернул плечами, как будто ему стало холодно, – книги меня нервируют... Я вообще считаю, что скоро их перестанут печатать. Да, да, да, – отчаянно утверждал он с боязливым и одновременно пренебрежительным жестом, указывая на книги, которые лежали раскрытые или разложенные по стульям, полкам и столам. – Какой в них смысл? Они все повествуют о том, что человеку нелегко. Но мы это и так знаем. Некоторые говорят об обратном, что людям по большей части очень даже неплохо, – и это мы тоже знаем, если это вообще соответствует действительности. Интерес к книгам определенно ослабевает день ото дня. Во всяком случае, мне они абсолютно безразличны».

Он заметно возбудился и даже вскочил. Остановился у зеркала и поправил свои искусственно завитые каштановые волосы. Андреас смотрел на это белое лицо, отражавшееся в зеркале. Как тщательно наложена тушь на ресницы, как аккуратно подведены узкие губы. Но со временем тонкие черты страдания еще больше углубились вокруг этих губ. Бедное лицо танцора...

Перед зеркалом Паульхен сразу замолчал. Поскольку Андреас молчал, он вынужден был говорить, но его пустой мозг, в котором никогда ничего не было и который никогда ничего не понимал, не нашел никакой другой формулы и никакого другого выражения, кроме такого как в ту ночь: «Обычно я никогда так легко не западаю на кого-то, – сказал он вдруг, и его блеклые глаза не знали, какой тревожный огонь зажегся в них, – обычно за мной увиваются какие-то господа, дамы. Когда я увидел тебя впервые, я сразу же подумал, что нам должно быть хорошо вместе, ты мне так понравился, но что это будет так, я не мог себе представить».

Андреас хотел что-то возразить, наверное, сказать что-то утешительное, но Паульхен уже продолжал говорить высоким, писклявым, испуганным голосом. «Я совершенно не понимаю, – ныл он, нет, не жалостливо, скорее растерянно, как ноет заблудившийся, – ты и впрямь так красив? Но я ведь тоже симпатичный и нравлюсь себе, когда смотрюсь в зеркало». Поскольку он сам не понимал того, что так мрачно и напористо срывалось с его уст, он прижался, как загнанный, к стене и вытаращил глаза. «Ты даже не можешь себе представить, каково мне было в эти последние дни, – крикнул он в безысходности, – ничего на свете мне не доставляло ни капельки радости. Этот Нильс спит с каждой женщиной. Да, я знаю, что этот Нильс затмевает меня. Но я же так серьезно к этому отношусь. Неужели я тебе настолько противен?»

Андреас, сидя за своим столом, стал так же бледен, как его собеседник, хотел объясниться, поправиться. «Но Паульхен, – сказал он, его руки, не находя места, начали теребить книги, – не говори так – это все неправда, ты мне нравишься...»

Но Паульхен перебил его, упрямо, мучительно, не понимая: «Этого недостаточно. Я же тебе говорю, что этого недостаточно!» И он заорал в глубину комнаты, перекосив рот: «Я же люблю тебя...»