Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 66 – Клаус Манн

Почерк Паульхена был так пуглив и тонок...

3.

Андреас вновь учился читать.

Как и в то время, когда он еще жил в доме отца, книги лежали маленькими стопочками вокруг, были расставлены рядами на столе и полках, валялись на стульях и даже на кровати, раскрытые или заложенные. Скандинавские книги, немецкие и французские, английские книги. Он читал почти целыми днями, а потом вечером, вытянувшись на кровати с горящим рядом ночником.

Облака сигаретного дыма наполняли безликий комфортабельный гостиничный номер. Время от времени звонили и переговаривались большие колокола собора, расположенного прямо напротив отеля.

Постепенно маленькая комнатка наполнялась тенями. Из всех углов вдруг раздавалось пение. Сильные и тихие мелодии спускались сверху и поднимались снизу. Горькие стенания обретали здесь звучание, вечная печаль всех тварей восставала и пела, и здесь блистало высшее блаженство, являвшее собой надежду на покой, на ясность. Посреди всего этого, подперев голову руками, сидел Андреас Магнус и читал, читал.

Некто увидел леса и то, как Господь в них шутит и печалится. Он увидел деревья, в которых ясно и мощно воплотился Господь. Он увидел женщин и девочек, в которых жили игра и чудо Божье. Он пошел и рассказал о деревьях, о лесах и женщинах. Его звали Кнут Гамсун, а обитал он на Севере. Андреас Магнус читал в своем номере его рассказы, повествующие о Господе, который действовал в живой природе. Леса шелестели, деревья стояли на ветру, а женщины мучили себя и других в загадочной истоме. Мечтатель в своем гостиничном номере наблюдал за ними, подперев голову руками.

А кто-то жил в совершенно другом месте, в стране Америке, был в это время уже мертв и очищен. Он знал все о теле и воспевал его, это «электрическое тело», говорил о нем, смеялся над ним, оплакивал его в по-детски стремительных, беспорядочно-восторженных прозаических песнях. Он был самым жизнерадостным, гордое тело накрепко связывало его с этим миром, с его таинственным величием. Но и с ним случилось так, что он «в задумчивости и запинаясь» написал слова: «Мертвые». «Ведь мертвые-то живы», – слагал дифирамбы он, воспевавший тело и его силу, а потом добавлял в задумчивости: «Возможно, они – единственные живые, единственные настоящие. Ая – я лишь являюсь, я – только призрак». Андреас сидел, склонившись над песнями Уолта Уитмена. Тот знал все о теле, он был внимателен к нему, глаз его был натренирован на тело и ни на что иное. Он говорил: «Я вижу тело, я смотрю только на него, на этот дом, полный страдания и красоты. Лишь его замечаю я – лишь дом, чудесный дом, этот нежный прекрасный дом, этот бессмертный дом, который больше любой квартиры, построенной когда-либо! Больше Капитолия, сверкающего белизной купола, он превосходит все – от величественных памятников до всех этих древних соборов с высокими башнями. Этот маленький дом больше, чем они все – бедный, многострадальный дом! Порочный, доходный дом, прочти дыхание по моим дрожащим губам, поймай слезу, оброненную мной, когда я буду вспоминать о тебе...» Так он обращался в Америке к мертвому телу уличной девки, обнаруженному им в морге. А Андреас Магнус, много лет спустя, склонил свое лицо над этой песней, которую он так хорошо понимал.

Но об этом теле, которому Уолт Уитмен воздавал в своих безудержных детских излияниях, в Германии слагал свои песни другой – высокомерный, одинокий, отвлеченный. Они были так стройны и аристократически упруги, как и те очаровательные тела, которым они возносили терпкую хвалу. В то время, как один изливал свою любовь, как священный водопад, другой придавал ей нежную и строгую форму. Там, где один раскрывал объятия демократическо-эротическому общению ради любимой человеческой плоти, другой ставил себя на одну ступень с изысканными аристократическими кругами: в стороне и над народом. Андреас Магнус произносил чудеснейшие любовные песни Стефана Георге, в которых огромное желание и большое страдание соединялись в теле, очищались до самой упругой формы и так проникали в его маленькую наполненную табачным дымом каморку. Здесь он, пожалуй, понял глубинную взаимосвязь, существовавшую между аскетично одиноким служителем «Максимы» и глашатаем «электрического тела», он понял то, что он мог любить обоих.