Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 68 – Клаус Манн

Запущенным было и третье лицо, которое явилось ему, отекшее, замученное, смертельно усталое, как после тернистого пути. Что было мукой этой жизни, начавшейся в блеске и неестественности и грозящей закончиться в земной сияющей славе и высокомерии? Любовь к телу – вот что было мукой этой жизни. Ему было предначертано погружаться все глубже и глубже в лабиринт любви после поверхностно-капризной безоблачности его триумфальной молодости. То, что жизнь – это искрометное веселье, было лишь дерзким утверждением его славной щегольской артистической молодости. То, что жизнь – это мука, он сумел постичь благодаря любви к телу. От одного пункта к другому вел его путь на Голгофу, до тех пор, пока он не созрел для смерти.

История этой жизни потрясла Андреаса больше всего.

Так любовь первого оказалась собственно безнадежно-трепетной преданностью, как его любовь к жизни, в которой он чувствовал себя чужим. Любовь второго была темным необъяснимым переходом, через который он должен был пройти в другую любовь. Любовь третьего – это путь на Голгофу, который ему надо было пройти, чтобы познать страдание и познать смерть.

Это были писатели, которых Андреас любил больше всего. Это были имена, с которыми он ощущал глубинную связь: Герман Банг, Поль Верлен и Оскар Уайльд.

Когда он поднял глаза, то увидел розы, подаренные ему доктором Дорфбаумом. Они уже завяли, почернели и почти не пахли. Между книг стояла пара фотографий. Отец, Мария Тереза, Франк Бишоф и Урсула смотрели на него, как будто все они ждали от него одного и того же.

4.

Горничная сообщила, что к нему пришли, и ввела в комнату Паульхена. Он остался стоять в дверях с испуганно поджатым ртом и не сел даже, когда Андреас пододвинул ему стул. На Паульхене было пальто со складками, наподобие женского, на голове – серая фетровая шляпа. Туфли были длинные, светло-желтые, с заостренными носами. Он покашливал и пребывал в страшном смущении.

Андреас ободряюще улыбнулся ему и заговорил первым. «Как мило, что ты приехал», – сказал он и спросил, не собирается ли тот выступать здесь, может быть, у него здесь ангажемент? На это Паульхен покачал головой. Нет, выступлений у него здесь нет. «Я здесь по делам. Да, по поручению Майерштайн», – выдумал он сходу и слегка покраснел от своей лжи.

Потом все же сел – кокетливо, как всегда, с излишне высоко подтянутыми брючинами, так что ноги в светлых шелковых чулках обнажились до лодыжек – и настолько взял себя в руки, что начал рассказывать сплетни. Да, вдова Майерштайн, наконец, обвенчалась. Совершенно верно, с профессором Зонном. Но пансион, который носит ее имя, она оставлять не собирается. Она хочет быть самостоятельной, будет и впредь сама зарабатывать себе на хлеб. Паульхен находил это весьма разумным. Генриетта передает привет, она о нем вспоминает. «Она на тебя запала!» – вскрикнул он неожиданно громко и любовно хлопнул Андреаса по плечу. Но руки его тотчас же опустились на колени – унизанные кольцами, но все равно такие легкие руки. У фрейлейн Лизы дела идут неважно, она страдает от вечной нехватки денег и, по-видимому, будет вынуждена в скором времени выйти замуж за одного из тех наглухо застегнутых теософических господ в черном, что дастся ей, безусловно, нелегко. Фрейлейн Анна все еще работает в своей темной кохмнате с деревом и металлом. Когда Андреас спросил его, нет ли новостей от толстой фрейлейн Барбары, Паульхен лишь испуганно улыбнулся, разглядывая носки туфель. «Она, пожалуй, все еще в исправительном учреждении», – сказал он и беспомощно покачал головой.