Онлайн книга «Благочестивый танец: книга о приключениях юности»
|
1 Для бедных детей (фр.) Когда он покинул лавку, быстро стемнело. Стоял прохладный мартовский вечер. Но дорожки светились как будто изнутри. Белым серебром вели они от церкви в сторону города, в котором уже начали зажигаться первые огоньки. Обернув четки вокруг запястья, Андреас направился в сторону города, шум которого нарастал в бледной тиши сумерек и казался предупреждением, скорее даже требованием. Эти весенние вечера были еще прохладны. Даже луна мерзла, испуганно скукожившись в изогнутый серп. Андреас спешил домой, в свой небольшой отель. Нужно было переодеться к международному празднику искусств. Плотно закутавшись в свое пальто, он поспешно спускался с горы по мерцающей дорожке, которая брала свое начало у церкви и вела в город. Когда он подъехал к бальному залу, у входа остановился еще автомобиль, за рулем которого была большая дама в кожаном пальто. Молодой человек вышел сзади нее из кабины, весьма элегантный, в шляпе-цилиндре и широкой накидке поверх фрака. В красном свете назойливо зазывающих фонарей трое поприветствовали друг друга: Герта Хольстрем, Нильс и Андреас Магнус. Пока Хольстрем сдавала свое тяжелое пальто в гардероб, неожиданно представ длинноногим индейским вождем в пестрых перьях, Нильс, зажав трость подмышкой, приветствовал знакомых в шубах, снующих вокруг со смешно торчащими кудрями Пьеро. Нильс махал проходящим мимо и смеялся. Над сужающимся воротником фрака его светлое лицо выглядело как у веселого ангелочка в стиле барокко. Втроем они прошли вниз по коридору, ведущему в парадные залы: Герта посередине, Нильс по левую, а Андреас по правую руку. Вдоль стен коридора располагались подставки, в которых терпко дымились дешевые благовония. Стены были пестро разрисованы, как кулисы в оперетте. Трое медленно приближались по красным ковровым дорожкам к залам. Их встретил аромат, людской гвалт и звуки джаза. 3. Это был «Кло-Кло-Кло» – фестиваль искусств, самое экстравагантное место встречи необузданной международной публики богемного толка, это был блестящий бал интеллигенции и одновременно жизнерадостного общества. Здесь было весело, можно было умереть со смеху. Здесь Европа, «сливки» всего мира устраивали сверкающее, уморительное, потешное празднество. Троица рука об руку шла через залы. В середине – бледнолицый индеец, на голове которого гордо покачивались красно-желтые перья, справа и слева – мальчики во фраках. Они пробирались между танцующими, протискивались мимо столов, за которыми горланили песни над бокалами с шампанским. Стены были покрыты пестрыми рекламными картинками, с вырезками из юмористических изданий, всяческими бесстыдными карикатурами и надписями на всевозможных языках, беспорядочно прикрепленными кнопками. Около невероятно большого по разхмеру указателя к туалету на ищущих со стены непристойно осклабилась грубо нарисованная танцовщица. Велосипедисты крутили педали на огромной спортивной рекламе, а портрет знаменитого боксера выделялся широкими скулами на фоне черного бархатного полотна. В каждом помещении пронзительно играл свой оркестр, причем бессмысленные инструментальные мелодии смешивались между собой до полного хаоса. В то время, как одна вздыхала в печальном танго, другая наяривала по-негритянски одержимый марш. В следующем зале пела свой единственный шлягер опрятная крошечная карлица, окруженная смеющейся публикой. Мало того, что она не вышла ростом, так она еще и шепелявила, а все подхватывали припев ее песни, грубо передразнивая ее, чему она, казалось, только была рада. «Sur les coteaux...»1– ликовали они, и веселая уродина скакала среди них. Из маленькой ложи русская кокотка, по-видимому вдрызг пьяная, внезапно заорала свой шлягер, надеясь, что карлица внизу подхватит его. Она воздевала руки вверх и кричала из-под красной шляпки с перьями, сотрясая огромной грудью: «Je cherche aprиs Titine, Titine, ma cousine...»2 |