Книга Это все монтаж, страница 144 – Лори Девор

Так что меня наряжают в белое платье с глубоким v-образным вырезом, доходящим почти до пупка. Даже в белом я не выхожу из роли женщины в красном.

Я стою у двери, при полном параде. В реальной жизни я никогда так не выгляжу, даже не мечтала об этом никогда. Генри стоит рядом, и впервые за утро мы с ним оказываемся наедине. Его взгляд прикован ко мне, и я смущенно делаю глубокий вдох.

— Послушай, – начинаю я.

— Я не хочу, чтобы ты обручалась, – говорит он.

В этот момент что-то происходит. Что-то настолько незаметное, что я наверняка упустила бы, если бы не провела большую часть последних двух месяцев с ним вместе, если бы не выискивала в нем все время хоть что-нибудь настоящее. Его лицо искажает неприкрытая, искренняя боль – я видела его таким лишь однажды, тогда, в Шарлотт. Он выглядит так, когда наконец позволяет себе что-то чувствовать.

— Слишком поздно, – говорю, не задумываясь, что меня могут услышать. – Но ты это знал.

Он качает головой, приглаживает волосы.

— Не поздно. Поверь, не поздно. Прости меня.

Я подбираю небольшой шлейф своего платья и готовлюсь выйти за дверь, где меня ждут Бекка и машина. Успеваю сделать всего два шага, когда он говорит еще что-то.

— Не делай этого.

Оборачиваюсь на него через плечо, пожимаю плечами и ухожу.

Машина отвозит нас к вертолету, на котором мы летим к дорожке, ведущей на вершину горы, где должна состояться помолвка. Я вдруг понимаю, насколько безразличны мне стали такие вещи – вертолеты и шато во Франции. Пытаюсь заставить себя получить от этого удовольствие. Наслаждаться слишком узким белым платьем, которое меня заставил нацепить Джон. Пальцев на ногах я не чувствую уже больше месяца благодаря всем каблукам, которые ношу. Но мне все равно больно.

Я чувствую себя зияющей раной. Возможно, это единственно логичная концовка.

Мы приземляемся. Генри подставляет мне руку, когда я выхожу из вертолета, и, сама того не желая, ведь я уже упустила свой момент, я заглядываю ему в глаза. В них не видно ни намека на его чувства, как, наверное, и во время дюжины других помолвок.

— ИВМ? – спрашивает он.

— Разве я не могу послать вас всех напоследок и отказаться?

— Последний день съемок, а ты все бросаешься на людей.

— На этом этапе я точно никому уже не понравлюсь.

— Ты нравишься мне, – говорит Рене, наш французский оператор.

Улыбаюсь ему, наклонив голову.

— Другие операторы никогда не разговаривали, Рене, – говорю ему.

Он пожимает плечами.

— Я француз, – просто отвечает он.

— Сюда, – говорит Генри, указывая на подготовленное для съемок место с видом на прекрасное голубое небо и возвышающиеся вдали горы. – Это ненадолго.

— На тебя непохоже, – ровно говорю я, но даже этим его не пронять. И с чего я так разочарована?

— Как себя чувствуешь? – спрашивает Генри, когда все готово.

Мы оба истощены, как же мы истощены! Но я хочу устроить шоу. Надо постараться и выдать что-нибудь хорошее напоследок.

— Я будто бы всю жизнь ждала такого человека, как Маркус, – говорю я. – Я искренне верю, что наше путешествие, которое началось двенадцать недель назад, на этом не кончается, и все еще живо представляю момент нашей первой встречи. Думаю, я уже тогда все знала.

— Что знала? – спрашивает Генри.

— Я знала, что мы с ним – из одной породы людей. Мне потребовалось время, чтобы это понять, чтобы разобраться в своих чувствах, но теперь у меня нет ни тени сомнения. – Смотрю прямо в объектив. – Я этого достойна, – говорю я.