Книга Это все монтаж, страница 81 – Лори Девор

На минуту Генри задумывается, откинувшись на стойку и сжимая губы. Я замечаю, как вся его осанка вдруг меняется, когда он наконец вспоминает подходящую историю.

— Ну, слушай. Однажды, – говорит он, – я целых три часа промучился с одной девочкой, потому что она не расплакалась после того, как ее отправили домой. Джон буквально велел мне не возвращаться на площадку, если не заставлю ее плакать.

— Гонишь, – говорю я.

— Я абсолютно серьезен, – отвечает он, но при этом смеется. – Она была не из тех, кто плачет, – нет, и все тут. По-моему, ей даже не нравился главный герой. Так что мне пришлось использовать фокус, которому меня научил один из старших продюсеров: потереть под глазами халапеньо, чтобы самому расплакаться, мол, меня настолько огорчило, что она разочаровалась в отношениях. Мы выпили по четыре шота, и мне наконец удалось выбить из нее слезу, когда речь зашла о ее дедушке, – его голос становится тише, – который покончил жизнь самоубийством, – заканчивает он и опускает виски. – Под конец я и сам по-настоящему плакал, потому что… – он поднимает на меня взгляд и качает головой. – Потому что, не знаю, у меня в мозгу что-то закоротило.

— Каждый день тебе приходится быть и наименее, и наиболее человечной версией себя, – говорю я.

Он немного думает и кивает.

— Рассказывай, – говорит он, забираясь на стойку рядом со мной, – зачем ты трахнула Маркуса?

— Не знаю, – я делаю глоток бурбона и смотрю прямо перед собой, – я всегда так делаю, когда чего-то хочу.

— Из-за Энди? – спрашивает он.

— Нет, – говорю я, – это само собой вышло.

Черт, он и об этом знает.

Значит, ему известно еще кое-что.

Это ты, Жак.

Но он меня не об этом спрашивает.

— Почему ты меня хочешь? – спрашиваю я. – Как ты думаешь?

Он допивает бурбон, что требует некоторых усилий, потому что его там все еще больше половины.

— Ну как сказать, – говорит он, со звоном опуская стакан на стойку. – Думаю, причин несколько. Тот факт, что я единственный человек, у которого на данный момент есть ключи от бара, и я уже выпил три стакана бурбона, наверняка играет немаловажную роль.

— Ага, – соглашаюсь я.

— Не стоит забывать и обо всей этой фишке «дохрена очаровательного продюсера», которую ты так ловко подметила. За мое время на шоу у меня было множество возможностей переспать с участницами, но я ими не пользовался, потому что хотел считать себя одним из хороших парней. Ты, разумеется, прекрасно знаешь, что эта работа не оставляет ни малейшей возможности оставаться хорошим человеком, так чего же я, собственно, ждал все это время?

Я киваю.

— Понятно.

— Ну, и конечно, как ты там сказала? – спрашивает он, поворачиваясь ко мне и наклоняя голову.

— Приунывший парнишка из Калифорнии, – подсказываю я.

— Ага. Вот это вот. Это моя сущность вроде как? Поэтому, значит, я желаю тебя с мрачным, разъедающим отчаянием, только подкармливающим мою самоненависть.

— Ага, – киваю я и гляжу на него. – Все сходится.

Мы сидим в тишине и перевариваем. Наши плечи соприкасаются, и я слышу наше дыхание. Меня это бесит. Я от этого с ума сойду.

— Короче, – говорит он наконец, – мы это сделаем или нет?

Залпом допиваю свой бурбон.

— Я уж думала, ты никогда не попросишь.

Как по сигналу, мы оба поднимаемся на колени, разворачиваясь друг к другу лицом и сталкиваясь. Мои руки незамедлительно скользят к его пальто и снимают его, пока он впивается в мои губы.