Книга Замужем за немцем, страница 26 – Света Беккум

Со следующего дня она объявила войну потенциальной эмигрантке. Это были постоянные проверки и придирки, обвинения в непрофессионализме на общих пятиминутках, срочно переделанный к моему неудобству график работы и снятие коэффициента трудового участия. Самое обидное было, что никто не встал на мою защиту (всё равно уезжает, так чего со старшей отношения портить!), и я обречённо вздыхала от такой людской несправедливости.

С другой стороны напирал окрылённый Леопольд, справедливо рассудивший, что «чего тянуть кота за хвост», и приглашавший меня к себе на целый месяц сентябрь с тем, чтобы я на месте прошла языковой курс и получила необходимый для женитьбы сертификат. И чтобы мы наконец-то могли подать документы в загс. Лео выслал мне быстрой почтой приглашение и деньги на билет и ждал от меня решительных действий.

Очередной отпуск в этом году я уже отгуляла, никто на свете не отпустил бы меня на целый месяц за свой счёт, и становилось ясно, что увольнение неизбежно.

И вообще, шутки кончились.

Пришла пора отрываться от окошка с надписью «касса». Прощаться с коридорами, палатами и запахом больничных щей. Прощаться (я верила, что не навсегда!) с моими дорогими родителями и друзьями. Заканчивалась моя привычная жизнь со своими радостями и огорчениями.

К тому же пришла пора договариваться с отцом Ивана, без согласия которого ни о какой Германии не могло быть и речи.

Я любила этого человека. Любила страстно, больше жизни. Любила самозабвенно, так, как любят только один раз. Он ворвался в мою жизнь – широкоплечий, белозубый, обладающий юмором, и так же легко ушёл из неё – упрямый, холодный, влюблённый теперь уже в другую. Он дал мне надежду и навсегда разбил моё сердце.

Отношения после развода у нас сохранились дружеские. Он со своей стороны не хотел войны, исправно платил алименты и не только не лез в нашу жизнь, но как раз наоборот – отпочковался полностью, чтобы без помех приняться и цвести в другом саду.

Я, переживая, как и все брошенные женщины, бурю чувств от любви до ненависти, крепилась ради сына, памятуя о том, что детям очень плохо жить с мыслью, что один из родителей (всё равно, мама или папа) – «нехороший человек».

Ване я пояснила, что «папа тебя любит, но очень много работает, поэтому у него нет времени». Как иронично-песенно выразилась Марьяна, поражённая моей собачьей выдержкой: «Ты о нём не подумай плохого, подрастёшь – сам поймёшь всё с годами».

Пережив бурю эмоций, я взяла себя в железные рукавицы. И ни за какие коврижки не призналась бы никому, что утро и вечер на своём опустевшем диване-книжке я начинаю и заканчиваю абсолютно одинаково – в глухих горьких рыданиях под одеялом.

Сначала я довольно часто ему звонила, чтобы вежливо сообщить о Ваниных успехах, а на самом деле болезненно насладиться родным глубоким голосом, и потом втихаря продолжать свои милые сердцу страдания.

Потом по его односложным скучным ответам и таким же скучным нравоучениям в трубку печальному Ивану я поняла, что воспитанием сына мне придётся заниматься одной, а родной до боли голос лучше начать забывать.

Я сидела за столиком летнего кафе, не зная, какой реакции от него ожидать. А звали его Вадим.

— Куда-куда? За границу? В Германию? Ну ты, мать, даёшь!

(Оставшаяся с прежних времён «мать» сладко резанула по сердцу. Такой же красивый, только седых волос на висках стало больше. Ему идёт…)