Книга Да здравствует жизнь!, страница 42 – Софи Жомен

— Тот случай послужил триггером, – продолжает она. После этого я решила, что всю оставшуюся жизнь буду жрать столько чипсов, сколько захочу, а если это кого-то шокирует, то это его проблемы.

— Со мной никогда такого не было… – я словно думаю вслух.

— Потому что есть мишени и покрупнее тебя, дорогая! Я тебе это уже говорила.

Какой же дурой я себя чувствую… Вся моя жизнь вращается вокруг моего веса и восприятия себя. И, в отличие от Фран, я не делала ничего, чтобы выбраться из этого круга.

Мне становится не по себе: оказывается, я не из тех, кого надо жалеть в первую очередь. Я могу сесть куда хочу, могу ходить и не слишком задыхаться, и никто никогда не был жесток со мной из-за того, что считал меня слишком толстой. А Фран через все это прошла, но держится. Чего же я тогда жду?

В эту минуту в гостиную входит супружеская пара лет тридцати в купальных костюмах и небрежно роняет нам приветствие. Оба они стройные, мускулистые, ухоженные благодаря искусственному загару, спа и спорту. Их презрительный взгляд в нашу сторону действует на меня как ледяной душ, и мой первый порыв – запахнуть халат поплотнее. Я смотрю на Фран: она лежит на шезлонге с закрытыми глазами, растопырив пальцы ног. Ей на все плевать. Мне тоже хочется на все наплевать.

Я энергично встаю, снимаю халат и, уронив его на пол, вытягиваюсь на шезлонге.

Большой живот, толстые ляжки, мои растяжки, маленькие груди, вся я – мы хотим существовать и занимать все предоставленное нам место.

Я уже полностью расслабляюсь, когда спинка шезлонга решает сыграть со мной злую шутку: она подается назад, и я, вскрикнув от неожиданности, опрокидываюсь. И лежу, болтая в воздухе руками и ногами, как перевернутый жук.

— Вот черт! – вскрикивает Фран.

Она наклоняется надо мной, а я верчу головой, ища глазами вновь прибывших. Они так и стоят ошеломленные, явно напуганные представлением, которое я им устроила. Их гладкие мордашки – как у Кена и Барби – застыли в гримасе неописуемого отвращения. Какие же они уродливые! Этого более, чем достаточно, чтобы меня рассмешить.

— Не волнуйтесь, это не заразно! – бросаю я им сквозь хохот и икоту.

Индюк со своей индюшкой проходят мимо нас, еще более высокомерно задрав подбородки, и наконец выходят из гостиной. Но почему-то меня это совершенно не трогает. Только что у меня внутри родилось нечто новое: я впервые в жизни чувствую себя сильной в теле толстухи.

Сильной и неуязвимой.

Фран поворачивает ко мне голову и улыбается. Нет нужды объяснять ей, что со мной произошло: она уже все поняла.

— Приятно, скажи?

— Да… о, да!

— И это, моя дорогая, только начало! Не двигайся, – и она берет в руки телефон.

Ноги у меня по-прежнему болтаются в воздухе, а руки сложены на груди.

Щелк! Позорное фото, но… мне ни капельки не стыдно.

— Мадемуазель? Думаю, это ваше.

Пакита обернулась и увидела мужчину с почти пустой тележкой.

Она часто встречала его между стеллажами супермаркета.

Всегда в воскресенье утром. Они украдкой поглядывали друг на друга, иногда оказывались рядом перед одними и теми же йогуртами, макаронами или бытовой химией. И до сегодняшнего дня ни разу не заговаривали друг с другом.

Пакита прищурилась, разглядывая предмет у него в руках. Это оказалось ее удостоверение личности.