Книга Поэма о Шанъян. Том 3–4, страница 116 – Мэй Юйчжэ

— Рабыня желает подать это вино его величеству.

Я взяла белоснежными руками нефритовый чайник для вина. Букет ароматов ударил мне в нос. Я наполнила до краев две золотые чаши и обеими руками взяла драгоценный поднос из зеленого нефрита.

Руки Цзыданя медленно опустились, напряжение испарилось. Будто ничего и не произошло.

Сяо Ци взял чашу и поднял ее за здоровье его величества. Черные рукава развевались на ветру, губы изогнулись в улыбке, а выражение лица выражало гордость.

На поле больше никого не было, ветер гонял песок под ногами. Сквозь завывания ветра я услышала громкий голос Сяо Ци:

— Да здравствует император!

Толпа взревела, и голоса их заглушили звук падающего на землю лука. Под крики и восхваления Цзыдань, сидя на лошади, чуть поклонился.

На следующий день придворный лекарь сообщил, что императору нездоровилось и что ему нужен покой и отдых. Вскоре было объявлено, что императору незамедлительно потребовалось переехать в пригородный дворец Ланьчи, политикой двора отныне будет заниматься Юйчжан-ван.

Произошедшее теперь необратимо.

Я понимала, что Цзыдань задержится в Ланьчи надолго, никто не сможет сказать точно, когда он вернется ко двору. Повсюду шла молва о том, что император преступил нормы морали и публично повел себя недостойно. Также говорили и о том, что он желал застрелить заслуженного государственного деятеля и героя, посмев сокрушить хрупкий государственный строй… Ходили и более неприятные слухи, которых я не хотела бы знать.

Наконец, у Сяо Ци появилась веская причина заключить Цзыданя в тюрьму.

Я не понимала, о чем Цзыдань вообще думал. Зачем ему было убивать Сяо Ци? Я всеми силами старалась защитить его, но он сам нарвался на острие меча. Что я еще могла сделать для него? Я только могла обеспечить ему комфортное пребывание во дворце Ланьчи, чтобы ему жилось не так тяжело. С другой стороны, он смог совладать с гневом и защитить Ху Яо, чтобы их ребенок смог появиться на свет.

Я настояла на том, чтобы императрица Ху осталась во дворце.

Когда мы вернулись во дворец, Ху Яо одолела лихорадка и она потеряла сознание. Несколько дней подряд я интересовалась ее состоянием, но с каждым днем ей становилось только хуже. Меня волновала ее безопасность, и, несмотря на уговоры придворного лекаря, я настояла и смогла навестить ее.

Отодвинув прозрачный полог балдахина, я увидела лежащую в постели Ху Яо. На ее бледном лице горел болезненный румянец, тонкие брови были нахмурены, а искусанные губы упрямо сжаты. Ее тревожили беспокойные сны.

Я потянулась, чтобы коснуться ее лба, но тетя Сюй остановила меня и сказала:

— Тело ванфэй драгоценно. Придворный лекарь настаивал, что не следует приближаться к больной.

Голос потревожил сон Ху Яо. Не успела я ответить тете, как тело императрицы задрожало, ресницы дрогнули и она, взглянув на меня, произнесла всего одно слово. Я была ближе всего к ней и ясно расслышала, что она сказала «ван-е». Сердце мое дрогнуло. Мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями. Отослав всех слуг и лекарей из ее покоев, я осталась с ней наедине.

— А-Яо, скажи мне – кого ты хочешь увидеть?

Я нежно сжала ее руку, сухую и горячую. Ху Яо очнулась, но она как будто была не со мной. Взгляд ее был расфокусирован, и я видела в ее глазах печаль.