Книга Когда оживает сердце, страница 37 – Ханна Бейли

— Да боже ты мой! – Остин быстро хватает мою руку и сжимает пальцы. Я буквально подпрыгиваю, но он не ослабляет хватку.

Зуд прекращается, как только его рука ложится на мою. Смотрю на свои нежные пальцы в мозолистой, натруженной ладони. Затем на его колено, все еще касающееся моего. Глаза скользят по бедру вверх, к ремню. Щеки горят, в горле комок. Что там, под неизменными «вранглерами»? Теперь неуемный зуд перемещается в низ живота. И фантазии о его грубых пальцах на других частях моего тела совсем не помогают.

Понемногу хватка ослабевает, пальцы переплетаются с моими. Остин Уэллс держит меня за руку, подумать только! Теперь я с легкостью могу высвободиться и чесать все, что пожелаю. Вот только я не хочу.

Мы молча смотрим, как Джексон делает ставку и покупает огромного черного быка. Рука в руке, притворяемся, что дело все еще в моем зуде. Что, впрочем, не объясняет неподвижности наших ног.

Большой палец неторопливо чертит замысловатые узоры на тыльной стороне моей ладони. Грудь заполняют бабочки, спускаются вниз, к горячей точке между ног. Внутри все сжимается, когда я представляю, как его палец делает те же движения в другом месте. Я так давно не испытывала ничего подобного, что с трудом подавляю стон.

Когда аукцион заканчивается, Остин бросает мою руку, будто это раскаленный металл. А я думала, что он испытывает те же чувства. Наивная дура.

* * *

Следующим утром на кухне царит атмосфера всеобщей свободы – Кейт уехала к врачу. Когда Одесса занимает свое место за столом, Берил включает «Она влюблена в этого парня» на беспроводной колонке и щедро приправляет блинчики девочки шоколадной крошкой и взбитыми сливками. С криком «Обожаю эту песню!» Одесса принимается танцевать прямо на стуле.

— Смотри не упади, малышка, – бурчит Остин, не отрываясь от газеты. – Ну и вкус у тебя.

Показав ему язык, Одесса бежит ко мне, берет за руки и тянет кружиться. Запрокинув голову, она заливается смехом, и я наклоняюсь пониже, чтобы девочка не ударилась о край стола.

— Да как ты смеешь говорить плохо о мисс Йервуд! – возмущается Берил, хлестнув Остина по руке кухонным полотенцем, которым вытирает стол.

— Он не виноват, просто, когда разыгрывали мозги, ему досталась короткая спичка. – Я приподнимаю руку, и Одесса кружится под ней, как принцесса на балу. – Погодите, я найду песню, которая ему понравится.

Отпускаю девочку и беру телефон. Отыскав нужную песню, опираюсь на стойку и пристально смотрю на Остина. Звучат вступительные аккорды, я медленно прибавляю громкость. Наконец, он поднимает глаза от газеты.

— «Надо было стать ковбоем», серьезно? Ничего лучше в голову не пришло? – Он вздергивает бровь.

Одесса уже заскучала и убежала – гоняться за амбарными кошками, наверное.

— Ладно, ладно. Погоди минутку, вспомню что-нибудь тебе под стать. – Я думаю, барабаня пальцами по столешнице. – Что-то из Уэйлона и Вилли? Готов признать, что мама вырастила тебя ковбоем? Вечное одиночество… как непросто любить… о да, идеально!

Кажется, на этот раз я перегнула палку. Между бровями Остина проступает глубокая складка, и он выбегает из дома как ошпаренный, я даже нужную песню найти не успеваю.

— Больная мозоль, да? – Я поворачиваюсь к Берил.

— Ох, милая. Не мозоль, нарыв.

Вот черт. Я ведь просто шутила. Откуда мне было знать, что песня сорокалетней давности так на него подействует? Оправдания не помогают, я все равно чувствую себя последней сволочью.