Книга Когда оживает сердце, страница 41 – Ханна Бейли

Я не плачу по маме, уже нет, и тем не менее мне нужен этот день. Поэтому волнение, поднимающееся в груди от ее вопроса, пугает. Как, скажите на милость, мы будем общаться? Я и в обычные-то дни рядом с ней превращаюсь в слабоумного, что же будет сегодня?

В общем, надо сказать «нет». Вместо этого я набираю…

Остин: Как ты умудрилась стащить рваную свинину?

Сесиль: И не только. Еще торт… не стану раскрывать подробности в переписке, чтобы не оставлять улик.

Остин: Тогда приходи, расскажешь с глазу на глаз.

Сесиль: Буду через пять минут:) Не включай следующую серию без меня, старина.

Ну вот, я ее пригласил. Кретин безмозглый. Ладони потеют, голова кружится. В панике бросаюсь собирать раскиданные по полу вещи. Слава богу, домик маленький – спальня, ванная и подобие гостиной, в которой помещаются диван, камин да крохотная кухонька. Переодеваюсь в джинсы и рубашку, чищу зубы.

Стоп. Зубы-то я зачем чищу? Соберись, парень, она тебя не поцелует. Глубоко вдыхаю и слышу стук в массивную деревянную дверь.

— Обалдеть! Коврик «Добро пожаловать»! Ну, ты и враль! – говорит Сесиль игриво, едва я успеваю открыть. – Перед твоей дверью должен быть коврик «Отвали»!

На ней легинсы и безразмерное худи, светлые волосы убраны в хвост, пара прядей небрежно торчит. Похоже, у нее тоже не было грандиозных планов на вечер. В каждой руке Сесиль держит по тарелке; на одной сэндвичи со свининой, на другой шоколадный торт. Когда я забираю еду, мы легонько касаемся пальцами, и ее лицо озаряет улыбка.

— Ты всегда воруешь еду с запасом или ждала кого-то к ужину?

Она проходит внутрь, чуть задев меня рукой. В животе неистовствуют бабочки, сердце колотится, в голове туман.

— Все для меня любимой. Но я готова поделиться добычей.

Улыбаюсь, глядя, как Сесиль раскладывает угощение на журнальном столике и снимает с тарелок пленку. Протягиваю холодное пиво и сажусь так далеко, как только позволяет скромных размеров диван. Она в моем доме – это уже гигантский шаг вперед. Не стоит передавливать, вторгаясь в личное пространство.

— Копов на хвосте не привела? Не желаю быть замешанным в краже торта.

— Не уверена, что с юридической точки зрения мой поступок вообще можно считать воровством. Я ведь помогала готовить и то и другое, а тортик и вовсе испекла отдельный. Хозяйский стоит в большом доме, целый и невредимый.

— Эх ты, сорока-воровка. Такое страшное преступление – прямая дорога в камеру к Марте Стюарт. Как повариха она бы одобрила.

Сесиль взрывается хохотом, будто фейерверк.

— Почему ты не всегда такой веселый?

— Кому-то надо и брюзжать.

— Так тебя поэтому на ужин не позвали? – Она поджимает ноги на дальнем конце дивана и смотрит так, будто ее вопрос совсем не дурацкий.

— Вообще-то позвали, я отказался, – признаюсь я, вдруг осознав, что под этим заинтересованным и немного обеспокоенным взглядом мне хочется выложить все. – Там мой отец, с ним я не разговариваю.

— Вон оно что. Понятно, почему все так суетились. И часто ваш отец приезжает?

Почесываю щетину, решая, как много готов рассказать.

— В день рождения и в годовщину смерти мамы. Понимаешь, когда ее не стало, он почти сразу уехал. Прошло столько лет, а я так и не смог его простить.

Прижимаю язык к щеке изнутри, готовясь услышать что-нибудь идиотское. Вот сейчас она скажет: «У него не было другого выхода». Все так говорят. Денни, Джексон, Кейт, даже Берил. «Он тоже скорбит. Он пытается показать, что вы ему нужны. В конце концов, вы были уже взрослые».