Книга Когда оживает сердце, страница 45 – Ханна Бейли

С ноющим сердцем сажусь напротив его любимого места и устало отхлебываю кофе. Ночью я почти не спала, хотела даже вернуться и объяснить, почему сбежала. Конечно, я заметила, что цветы осыпались, я же проверяла каждый божий день. «Гугл» давно убедил меня, что наша с Кей-Джеем ситуация практически гарантирует признание раздельного проживания супругов, но ведь я дала себе слово дождаться, пока отцветет сирень. А потом решила подождать еще немного, чтоб наверняка.

Вдруг фраза Кейт ножом разрезает тонкую ткань моих мыслей.

— Вырубили всю сирень на подъездной аллее, представляешь! – говорит она мужу, усаживая Одессу за стол.

— Что сделали? – спрашиваю, разворачиваясь так резко, что стул едва не опрокидывается.

— Бензопилами. – Она качает головой. – Что ж это за люди-то? С хиппи и трудными подростками мы имели дело, на них не похоже. Странно.

Натыкаюсь на мрачный взгляд Берил. После откровенного разговора на заднем крыльце я рассказывала ей кое-что еще. Говорила и о сирени, и о своем обещании выбросить Кей-Джея из головы, как только цветы осыплются. О влюбленности в Остина благоразумно умолчала, но, судя по ее лукавым взглядам, об этом она догадалась и без меня.

Сетчатая дверь едва не слетает с петель, когда я выскакиваю наружу. Кровь стучит в ушах, заглушая звук шагов на гравийной дорожке. Теплый ветерок приносит сладковатый аромат свежескошенной травы – мой любимый запах. С тех пор, как сирень отцвела, я без опаски дышу полной грудью.

Взлетаю на крыльцо Остина, как раз когда он выходит из дома. Ковбойская шляпа затеняет светло-карие глаза, весьма посредственно скрывая вызванную недосыпом красноту.

— Ты! – выпаливаю я, задыхаясь. И вдруг понимаю: сказать-то мне нечего. Зачем я вообще пришла?

— Доброе утро, Горожанка. – Лицо совершенно невозмутимое.

— Ты ее вырубил! – кричу я, а он смотрит на меня насмешливо, будто и правда не понимает, о чем я. – Сирень!

— Да? – Его губы подрагивают. Это же он, да? О сирени знали только он и Берил. Не может это быть совпадением.

— Да! Остальные думают, что на ранчо залезли посторонние. А я уверена, что это твоих рук дело. Вот только зачем?

— Если ты вдруг останешься до следующей весны, тебе не придется думать о нем снова. – Остин с такой ненавистью произносит слова «о нем», будто у них с Кей-Джеем личные счеты.

Ноги подкашиваются, грудь будто шкафом придавило. Никто еще не делал ради меня ничего подобного.

— Конечно, я не слышал твою историю целиком, но знаю достаточно, чтобы понять: этот козел недостоин того, чтобы ты о нем думала. Ни единой секунды. Может, присядешь? – спрашивает Остин, заметив, как я дрожу.

Не раздумывая, плюхаюсь на ступеньки, он садится рядом. Песочного цвета шляпа болтается на согнутом колене. Вблизи, при дневном свете, заметно, что темно-каштановые волосы пронизаны серебряными нитями, блестящими, как мишура. Его взгляд сегодня необычно мягок. В глазах не сверкают молнии, нет черных туч, как в минуты, когда он чем-то раздражен. Зато есть нечто, очень похожее на жалость, – последнее, что мне хотелось бы там увидеть. Что же ему рассказала Берил?

— Вчера ты так остро отреагировала на упоминание о сирени, что я должен был что-то предпринять. Наверное, ты не останешься здесь надолго, но я… я подумал, если ты вдруг задержишься, тебе будет приятно знать, что больше она цвести не будет. Сегодня при дневном свете мы выкопаем корни. – Он умолкает. – Может, скажешь что-нибудь? Я уже как-то привык, что болтушка у нас ты.