Книга Не суди по оперению, страница 103 – Зои Брисби

Но чуть не задохнулся на выдохе. Да, он хотел жить, но хотел, чтобы Максин тоже жила. Он ни на секунду не мог представить, что отпустит ее в Брюссель, а сам продолжит жить-поживать как ни в чем ни бывало. Это невозможно. Он не оставит ее одну. Она однозначно стала ему важнее, чем его прежняя жизнь. У него не было никакой весомой причины к ней возвращаться. А каждая минута с Максин была подарком.

Старая дама толкнула ногой неплотно закрытую дверь. Она несла красивый поднос с геометрическими узорами. Алекс с облегчением обнаружил на нем пирожки и что-то вроде чая.

— Boortsog от заведения поданы, – официальным тоном объявила Максин.

— Khuushuur сегодня не будет?

— Вкусными вещами не следует злоупотреблять.

Она поставила поднос в центре юрты и села по-турецки. Кости ее при этом хрустнули. Она протянула молодому человеку что-то похожее на масло.

— Держи, это öröm, им надо намазать boortsog.

— У вас монгольский – второй родной теперь?

Максин весело рассмеялась.

— Это называется распахнуться навстречу другой культуре. Если хочешь узнать какую-то страну, лучше всего начать с национальной кухни. Ты никогда не замечал, до какой степени местные жители рады, когда ты произносишь, пусть и неправильно, несколько слов на их родном языке? Это знак уважения к ним, свидетельство твоего желания познакомиться поближе с ними и с их страной.

Алекс поерзал, явно смущенный.

— Ты никогда не был в другой стране?

— Поездка со школой в Испанию считается?

— Разумеется. Ты, наверное, там массу всего увидел?

— Не совсем. Мы варились в своей каше, нас больше интересовало, кто с кем сядет в автобусе, а не что мы увидим вокруг.

— Ты был тогда маленький и глупый.

— А теперь какой? Старый и умный?

— Не такой маленький и не такой глупый.

Она похлопала по ковру, приглашая его сесть рядом.

— А теперь, коли я уже села – поверь, мне, с моими далеко не молодыми суставами, это было не так легко – за стол!

Алекс уже собирался устроиться на полу, как она ему сказала:

— Дай мне, пожалуйста, мою сумку.

Он пошел за огромной сумкой Максин. Несмотря на все многочисленное содержимое, она оказалась на удивление легкой. Максин покопалась в ней и вытащила большую косметичку с лекарствами, которую Алекс уже видел накануне.

Из косметички она извлекла дюжину таблеток и с невероятной скоростью привычно проглотила их.

— Для собравшейся умирать вы неплохо заботитесь о себе.

— Но я, кажется, еще жива. И продолжу сражаться до конца.

— Рад от вас это слышать, – улыбнулся довольный Алекс.

Максин, изумившись только что произнесенным словам, предпочла промолчать и скрыть свое смущение, отхлебнув чаю.

Да, продолжать сражаться… Ей казалось, она сражалась всю свою жизнь, так что одной битвой больше, одной меньше… Нет, она устала. У нее не было больше ни желания биться, ни энергии. Она проводила чудесные минуты с Алексом, но знала, что это не более чем пауза.

Максин, конечно, желала бы провести с ним гораздо больше времени. Ах, если б они встретились пораньше! Она знала, что ее состояние очень скоро ухудшится. И не хотела, чтобы он увидел ее изменившейся.

Но пока что он видел в ней абсолютно нормального человека, в отличие от обитателей дома престарелых. Там все, казалось, приняли старость как неизбежную и неизлечимую болезнь. Ее проблема заключалась в том, что она была другая. Впрочем, она всегда была не такой, как все, и видела все по-своему. То, что понравилось в ней обоим мужчинам ее жизни, Леонару и Шарлю, отдаляло ее от окружающих, от обыкновенных людей, как говорил Алекс. Она никогда не была обыкновенной и, разумеется, не станет такой и сейчас. Она умрет, сохранив достоинство, поскольку она так решила. Она будет жалеть только о двух вещах, только две мысли не дадут ей мирно уйти из жизни: она так и не увидела свою дочь и должна оставить Алекса. Две потери на одного человека – это многовато.