Онлайн книга «Искупление»
|
Не так они начнут вместе новую жизнь, не старыми и сломленными. Может, они и не слишком молоды, но Милли знала, что настало время обновления. Так или иначе, с этого дня она станет другим человеком, совершенно. Это единственный способ все исправить, освободиться от прошлого, начать жизнь с чистого листа. – Агги, дорогая, как же ты можешь быть старой и сломленной, если я не считаю себя такой? После этих слов Агата отстранилась, будто желала заглянуть сестре в лицо, что ей не удалось из-за чернильной темноты на лестнице, и произнесла: — Только не говори, что ты одна их тех женщин, что отказываются признать свой возраст, дорогая. И легкое удивление, такое легкое, что его и удивлением, пожалуй, нельзя назвать, едва заметной тенью омрачило восторженную радость Милли. — Давай поднимемся ко мне в комнату или к тебе, – предложила та, когда тихий звук, донесшийся из холла внизу, напомнил им, что они, возможно, не одни на лестнице, хотя темнота и создавала подобную иллюзию. – Нам так много нужно сказать друг другу. Мы не можем говорить здесь… — Да-да, нам действительно нужно сказать друг другу так много, – согласилась Агата, и они начали медленно подниматься по узкой лестнице. Движения их сковывала одежда, к тому же Агата обнимала Милли за талию, что замедляло восхождение. Ее костлявая жилистая рука железным обручем сжимала тучное тело сестры. — Нам придется просидеть за разговорами всю ночь, – продолжила Милли. – Но как ты узнала, Агги? Как оказалась здесь, да еще в этом самом доме? — Как ты оказалась здесь, моя малютка, вдали от дома, почти сразу после… — Но как ты узнала об Эрнесте? Я не успела написать. Все произошло так неожиданно, так ужасно… — Тише, тише, – оборвала сестру Агата и крепче обняла, будто хотела защитить от тягостных мыслей; трудно было взбираться по крутой лестнице в длинных юбках, да еще в обнимку, вдобавок мешало несходство их фигур. – Не будем говорить сейчас об этой стороне случившегося… о страшных обстоятельствах его смерти. Ты должна думать лишь о том, что сейчас он счастлив, дорогая моя Милли, Эрнест обрел покой. — И все же как ты узнала? – настойчиво повторила Милли. Воспоминания о призраке в спальне не давали ей поверить, что Эрнест обрел покой, но рассказывать о нем Агате ей не хотелось – во всяком случае, сейчас, на ступенях. Она собиралась открыть все сестре позже, с самого начала: признаться, ничего не скрывая и не утаивая. Между ними не должно быть ни тени тайны, ни намека на обман. Прежде, до того как ее разоблачили, Милли многого не понимала, но теперь ей открылась истина: совершить дурной поступок не такой тяжкий грех, как притворяться перед близким человеком, будто ничего не было: именно ложь разрушает душу. А кроме того, к чему притворяться? Агги ее сестра, она любит ее. Любовь всегда готова понять и простить. Она не осуждает. Если любовь велика, то не может не понять, а значит, и простить. А их с Агги любовь друг к другу настолько сильна, что выдержит и пятьдесят Артуров. В этот великий миг воссоединения с сестрой Милли чувствовала, что без колебаний поведала бы Агги и о куда более тяжких прегрешениях, нежели Артур, будь они у нее на совести. — Как я узнала? – переспросила Агата дрожащим голосом, который, казалось, стал более густым и звучным, рокочущим. И от этого рокота тело пронизывало дрожью, словно где-то внутри жужжал пчелиный рой. Возможно, причиной тому были долгие годы, прожитые среди высоких гор: голос Агаты стал им под стать – и не только голос, но и сердце, весь ее облик. Свидетельством тому – ее письма: удивительные, полные… созерцания жизни, мысленно закончила фразу Милли, не найдя более подходящих слов. – Похоже, – продолжила Агата, пока они медленно поднимались, – сама судьба решает порой, что мы должны тотчас узнать о несчастье. Я случайно взяла в руки газету, которую обычно не читала, «Континентал дейли мейл», и там увидела заметку об Эрнесте. Я была так потрясена, дорогая Милли – осторожно, не споткнись, – так потрясена, когда вдруг прочла ту статью. Его имя сразу бросилось мне в глаза. Там говорилось и о других авариях. Бедный, бедный Эрнест. Пожалуй, он был слишком резким в суждениях, а по своим взглядам – твердолобым. Иногда мне казалось, что он из упрямства так упорствует в своих убеждениях… |