Книга Непригодные, страница 156 – Кира Коэн

Прихожу в себя, лишь когда различаю сквозь пелену невесть откуда взявшихся слёз знакомые ступеньки — ноги сами привели к дому Офелии.

Что делать? Подняться? Позвонить ей? Ответит ли она? Я бы на её месте не стала. Послала бы себя подальше уже давно.

Шмыгнув носом, поднимаю взгляд, чтобы разглядеть в окнах признаки её присутствия, но всё расплывается в одно мутное пятно.

Внезапно поднявшийся ветер забирается под куртку, заставляя поёжиться. Окончательно потерявшись в сомнениях, лезу в сумку за телефоном, но замёрзшие пальцы не слушаются, и мобильник, запутавшийся в старых, похороненных глубоко в мусоре проводных наушниках, летит на асфальт вместе с другими угодившим в клубок барахлом: потрёпанным блокнотом, в котором исписана, дай бог, одна страница, слипшимися стикерами, резинкой для волос и треснувшей шариковой ручкой.

Незначительная мелочь, а ощущается, как удар под дых. Я опускаюсь на колени, начинаю собирать всё обратно, но сама будто распадаюсь на части — такие же измятые, такие же ненужные. Что-то щёлкает внутри. Слёзы срываются с мокрых ресниц, и падают, падают, падают…

Вдоль тротуара ветер гонит мусор, мелькают колёса велосипеда, ноги прохожих. Хочется спрятаться, провалиться сквозь землю от стыда, но тело оцепенело, пальцы до боли впились в колени, и я могу лишь сидеть тут и стараться не всхлипывать.

Чья-то лёгкая рука касается дрожащих плеч. С трудом поднимаю глаза — размытые черты складываются в узнаваемый силуэт. Офелия опускается на корточки напротив, взволнованно вглядывается в моё лицо, а затем притягивает к себе и прячет в крепких объятиях.

Она выскочила в одной пижаме, но её руки ещё такие тёплые, что сдерживаться под гнётом выжигающей нутро вины становится труднее. А Офелия не отпускает, качает, как младенца да гладит по сгорбленной спине.

— Я… мне… мне оч…

Делаю над собой усилие, пытаюсь сказать ей, объясниться, но слова извинений по-прежнему сидят костью поперёк горла: вытащишь — и станешь мишенью, слишком открытой, словно голой, слишком уязвимой.

— Я знаю, знаю, — шепчет она в макушку и отстраняется, чтобы посмотреть на меня. — Эй, ну всё. Расскажи мне, что случилось? Как всё прошло с Тайлером?

— Не могу… Я не смогла, Фел, — с трудом отвечаю я. Наверняка сейчас на моём лице ярче всего читается поражение. Во всяком случае, снисходительное сочувствие во взгляде Офелии прямо намекает на это. — Ты была права. У меня есть к нему чувства. По-настоящему. Я в дерьме, да?

— Нет, ты что⁈ Почему⁈ Это же здорово! — говорит она, вытирая пальцами влажные дорожки слёз на моих щеках. — Влюблённость — это всегда хорошо. Подожди! Или он сделал это⁈ Да ну-у… Я была абсолютно уверена, что он не пойдёт трахаться с кем-то другим. Готова поклясться, что он запал на тебя. У меня же встроенный радар на такие вещи! Чуйка, как у полицейской собаки!

— Нет. То есть… мы не стали это обсуждать, но думаю, и без слов всё было понятно. Мы оба знатно облажались.

— Ну так в чём проблема? Вас же явно тянет друг к другу! Вперёд!

Офелия выкрикивает это, как лозунг, бойко вскакивает, тянет меня за собой, но я привычно иду ко дну камнем. Вот бы её энтузиазм был заразительным и передавался воздушно-капельным путём.

— Чтобы что? Ничего не выйдет. Взгляни на меня! Я же олицетворение разлада! Сколько бы у меня ни выходило держаться, рано или поздно я сорвусь. И кто знает, сколько это продлится в следующий раз. Неделю? Месяц? Три месяца? Я не могу вот так свалиться ему на голову, как набор конфет с «сюрпризом», где на три с начинкой из нуги приходится ещё пять с гнилыми фруктами. Это попросту нечестно. Нечестно втягивать его в бардак, в котором я живу.