Книга В этот раз по-настоящему, страница 108 – Энн Лян

Я думаю о том, что будет, если скажу о своих настоящих чувствах, просто выложу все. Как раньше уже не будет. Весь проделанный нами путь – от незнакомцев до союзников поневоле и к друзьям – и без того был достаточно тернист, чтобы в погоне за чем-то бóльшим обрушить доверие, старательно возводимое нами кирпичик за кирпичиком. Пойдя против правил, установленных для себя самой, я всего лишь дам Кэзу – чуткому, непредсказуемому, осторожному Кэзу – все необходимое, чтобы разбить мое сердце.

— Я… не знаю, – наконец продолжаю я.

Он приближается еще на шаг. Отступаю назад, и бамбуковые стебли поднимаются вокруг, задевая мою щеку. Он останавливается. Размыкает хватку на моем запястье, но взамен подносит руку к моему подбородку, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не раствориться прямо на месте или не сморозить что-то невероятно искреннее и опасное.

— Значит, ты ничего ко мне не чувствуешь? – спрашивает он, и его голос становится таким низким, какого я никогда раньше не слышала. – Даже совсем немного? – Его глаза не отрываются от моих, а пальцы спускаются к мягкому, уязвимому месту у основания моей шеи, и я вздрагиваю, как идиотка.

Не в силах говорить, я отрицательно качаю головой.

— Правда? – Он приподнимает одну бровь с точно таким же видом, как в тот первый день, когда я утверждала, что не подслушивала его звонок, а он мне совсем не верил.

Я пытаюсь игнорировать ощущение его ладоней на моей коже.

— Н-нет. Ничего.

В ответ Кэз наклоняется, и на одну дикую, прекрасную, жуткую секунду я думаю, что сейчас он прижмется своими губами к моим – не в силах противиться этому, я тянусь к нему. Но взамен он просто улыбается, словно только что доказал нечто нам обоим, наклоняет свое лицо к моему уху и шепчет:

— Лгунья.

И я не знаю, как реагировать. Как принять тот факт, что меня уличили. Поэтому возвращаюсь к старым привычкам и методам самозащиты: я вырываюсь из его хватки. Уворачиваюсь, развернувшись на каблуках. И бегу. Вниз по лестнице. Распахиваю дверь, врываясь в слепящий солнечный свет. Я не иду на урок и не останавливаюсь, пока не оказываюсь в достаточно отдаленном, пустом закутке. Пока не остаемся только мы: я, мои хаотичные мысли и мое бешеное сердцебиение.

Я изо всех сил стараюсь не думать об этом.

Правда. Я очень, очень старательно гоню прочь все мысли о том, как мягкие губы Кэза Сонга касались моих, как его мозолистые ладони обхватывали мое лицо, как мои внутренности вспыхнули и расплавились, будто над раскаленными углями.

Но воспоминания упорно возвращаются – такие нежеланно-отчетливые, что я анализирую всю сцену вновь и вновь, как записанный на пленку разговор, как фильмы, по которым нам задают сравнительные эссе на уроках английского.

«Что означало «ты ничего ко мне не чувствуешь?» Что выражал его взгляд? Обоснуйте, приведите доказательства».

Всю следующую неделю, пока Кэз на съемках, память продолжает мучить меня: и когда я занята мытьем посуды (потому что родители любят использовать посудомоечную машину лишь в качестве сушилки), и когда я переодеваюсь, а у меня на голове пижамная рубашка, в пуговицах которой запутались длинные волосы…

О чем ты думаешь сейчас?

— Вот же дерьмо! – ворчу я вслух, дергая рубашку вниз с излишней силой и вырывая пару прядей. Из глаз катятся слезы. – Дерьмо, – говорю я снова, громче, злясь лишь на саму себя.