Книга В этот раз по-настоящему, страница 117 – Энн Лян

В следующую субботу мне приходит письмо, состоящее всего из двух строчек:

Только что закончила читать твой текст. Пожалуйста, позвони мне, когда будешь свободна. Сара.

Сперва я только и могу, что смотреть в экран, не воспринимая ничего. Затем я читаю мейл снова, мое сердце колотится о ребра все быстрее и быстрее, страх подступает к горлу, словно желчь.

«Не психуй, – ругаю я себя. – Ты не знаешь, плохо ли это».

Но и не знаю, хорошо ли.

Меня трясет, когда я запираюсь на балконе и набираю номер Сары Диаз, крепко сжимая телефон обеими руками.

Она отвечает после первого гудка. Будто ждала.

— Элиза. Как дела?

«Меня сейчас вырвет или настигнет паническая атака из-за вашего письма, а так хорошо, спасибо. А у вас?»

— Я в порядке, – выдавливаю я.

— Что ж, приятно это слышать. Извини, что обращаюсь так внезапно, но я правда хотела поговорить с тобой о статье…

— Что вы думаете? – Мой голос звучит так отчаянно. Так по-детски.

— Она… – И затем Сара делает паузу. Минимум в двадцать секунд. Так долго не молчат, когда намерены сказать вам, что ваша статья – лучшее, что им когда-либо доводилось читать. Это пауза вроде «С-прискорбием-извещаю-что-ваш-пропавший-родственник-найден-мертвым-в-канаве». Пауза вроде «Я-кажется-случайно-задавил-твою-собаку-по-дороге-на-работу».

Ладони потеют, меня успевает бросить в жар, в холод, снова в жар. Я начинаю расхаживать по балкону.

— Она… другая, – наконец говорит Сара. Ее голос напряжен. – Отличается от твоих постов для блога.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому просто молчу, а мой желудок тем временем сжимается все туже.

Затем она громко вздыхает.

— Буду говорить откровенно. Ты знаешь, как для нашего бренда важны страсть и достоверность, и боюсь, я не ощутила их в тексте. В смысле – ты явно хорошо проработала тему, но стиль слишком незамысловат, и я толком не уловила посыл, понимаешь? В целом он показался очень… вымученным.

— Ой… – Это все, на что я способна вначале. Я противлюсь внезапному, сокрушительному желанию заплакать. – Ой, это… Справедливое замечание. Это нормально.

— Надеюсь, я не кажусь слишком резкой, Элиза, – продолжает Сара, и от закравшейся в ее голос нотки сочувствия – даже жалости – мне отчего-то становится в тысячу раз хуже. – Я хотела, чтобы твой текст мне понравился. Правда хотела. И ты знаешь, как я обожаю твои работы. То первое эссе было таким радостным, искренним и достоверным – вот в чем вся сложность.

Мои уши наполняет гул; ирония ее слов бьет, как пощечина. Как может быть искренним эссе, которое я целиком выдумала? Эссе о чувстве, которого я даже ни разу не испытывала?

— Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.

— Похоже, лучше всего у тебя получается, когда ты искренне веришь в то, о чем пишешь.

— Верно. Хорошо. Это… правда.

— Но не расстраивайся, – добавляет Сара. – Я поговорила с командой, и мы все рады дать тебе еще один шанс. Напиши на тему по собственному выбору. Конечно, если мы вновь столкнемся с подобными проблемами…

Конец ее фразы ясен без слов. Если то, что я создам, ей не понравится, следующего шанса не будет. Это конец. Рекомендательное письмо уплывет у меня из-под носа, и моя писательская карьера завершится, не успев толком начаться.

Я прекращаю расхаживать и прижимаюсь лбом к холодной поверхности балконного окна; стекло туманится от моего дыхания. Прищурившись, я могу разглядеть растущие внизу голые, кривые деревья; детей, носящихся по игровой площадке; семейную пару, неспешно гуляющую вдоль тихого озера, – их силуэты окрашены тусклым послеполуденным солнцем в нежный сизый цвет.