Книга На твоей орбите, страница 98 – Эшли Шумахер

Он открывает маме дверь, бросает на нее многозначительный взгляд, поворачивается ко мне, облокотившейся на каменную стенку, и говорит, улыбаясь:

— Я припаркуюсь на студенческой парковке. Не торопитесь. Напишите, когда вас забрать, ладно?

— Спасибо, Кит, – говорит мама, закрывая дверь. – Я дам знать.

Она не походит ко мне сразу, а делает эту штуку, которую любят родители: смотрит на меня так пристально, словно пытается разгадать мои мысли.

У мамы такой суперспособности нет. Иначе бы мы тут не стояли. Если бы она знала меня лучше, чем себя знаю я, она бы поняла, какая я потерянная. Так ведь?

В животе летают бабочки – я все вспоминаю, как Сэм убежал за Эбигейл, – нервная система перешла в режим боевой готовности, и меня это бесит. Я начинаю вести себя неразумно, но никак не могу себя остановить.

— Зачем ты притащила с собой Кита? – спрашиваю я.

Маму удивляет мой тон – твердый и колкий, как ветка с шипами. Но отвечает она ровно, по-матерински:

— Ты написала, что я тебе нужна, – просто говорит она. – Это был самый быстрый вариант.

— Я не хочу его видеть, – говорю я. – Никого из их семьи.

Как бы мне хотелось, чтобы мама удивилась моим словам. Вместо этого она немного грустнеет.

— Из-за твоих чувств к Сэму? – По интонации это похоже на вопрос, хотя она уже знает ответ. – Сегодня что-то случилось и тебя это запутало?

Меня словно ударили по лицу, сильно. Я даже подношу к щеке ладонь, пытаясь унять глубокую красноту.

— Нет, – вру я. – Нет, меня просто тошнит от этого.

— Тошнит от чего, милая?

Ее голос такой спокойный, что последняя нить моего самообладания рвется. Мы с мамой не ругаемся, как положено матери и дочери. Мы всегда сходились во мнении относительно времени, к которому мне нужно возвращаться домой, парней и всего прочего. Мы команда, отлаженный механизм.

Но только не в этой мелодраматичной сцене.

— Меня тошнит от переездов, – говорю я, сжимая кулаки над стеной, разделяющей нас. – Тошнит, что я не знаю, кто я, потому что я никогда не распаковывала все свои вещи, никогда нигде не оседала, чтобы в этом разобраться.

Вот теперь мама выглядит ошеломленной.

— Я думала, тебе нравится…

— Я не знаю, – перебиваю я ее. – Может, мне нравилось, может, я убеждала себя, что мне нравится, потому что выбора не было. Я не знаю, что мне нравится или кто мне нравится и кто я такая, потому что у меня не было возможности просто где-то остаться – в одном доме, в одной школе – дольше, чем на пару месяцев. – Горячие злые слезы текут без разрешения. Я вытираю их ладонью, совершенно не переживая, что смажу макияж и стану похожа на енота. – И теперь здесь все испортилось, потому что я не хочу уезжать, но я должна, потому что у него тут своя жизнь, и девушка, и… и…

— И ты не хочешь уезжать, потому что любишь его больше всего на свете, – заканчивает за меня мама пугающе спокойным голосом. – Всегда любила, еще с детства, с тех пор как вы играли после школы, когда ты тайком выбиралась через окно, чтобы его увидеть.

Настал мой черед изумляться. До этого момента я не понимала по-настоящему, что такое «быть сраженным наповал». Но теперь понимаю. Мне буквально приходится присесть. Я отхожу от стены, разворачиваюсь к ней спиной и сажусь на землю, обнимая колени.

Мама подходит ко мне, шелестя травой под ногами. Стоит надо мной, пытаясь взглядом пробраться мне в голову – я начинаю гадать, умеет ли она это, – а потом садится рядом, тоже обнимая колени, как я.