Книга На твоей орбите, страница 97 – Эшли Шумахер

И это правда.

— Я понимаю это сейчас, – говорю я ей. – Но клянусь, я не знал раньше. Тогда я бы не… – Я замолкаю, закрываю глаза ладонью. – Почему это так сложно?

Смех Эбигейл звучит саркастично. Она улыбается, чтобы смягчить упрек:

— Наверное, потому, что мы в кои-то веки разговариваем, Сэмюэл.

Я морщусь:

— Уф. Сэмюэл. Не Сэмми?

Раньше я терпеть не мог, когда она меня так называла, но сейчас ужасно хочу услышать это имя из ее уст.

— Нет, – говорит она и шутливо шлепает меня по запястью, словно в наказание. – Никаких милых прозвищ, когда мы друзья, а не парень-девушка.

Удивительно.

— Мы все еще друзья? – спрашиваю я. – Правда?

Она действительно прекрасна. Я замечаю красоту в ее движениях. Как она изящно подносит руки к лицу и убирает со лба волосы.

Но что по-настоящему прекрасно – так это то, что она сидит здесь рядом со мной, хотя имеет полное право уйти.

Она глубоко вздыхает и говорит, глядя в потолок:

— Да, Сэм. Мы друзья. Мы всегда могли быть друзьями. Это ты предложил мне встречаться, помнишь? Я была счастлива просто быть с тобой, просто быть… – Она замолкает.

— Это моя вина, – признаю я. Из-под брюк выглядывают мои «шикарные» носки. Я пробегаюсь пальцем по клеточкам. – Думал, что ты этого хотела, и… ты мне нравилась, Эбигейл. И сейчас нравишься.

— Я правда этого хотела, – говорит Эбигейл. – Но не так. Не так, чтобы тебе приходилось… заставлять себя.

Где-то существует хороший ответ на ее слова, но я его не вижу. Поэтому отвечаю тем, что есть. Самыми правдивыми словами.

— Прости меня, – говорю я.

Эбигейл вздыхает, тяжело и долго.

— Ты меня тоже, – произносит она. – Я знала, что что-то не так, и надо было надавить на тебя посильнее, заставить тебя выговориться или самой все разорвать, но… Я думала, мы надолго, понимаешь? По крайней мере, до конца школы.

— Тебе не за что извиняться, – говорю я, и это правда. – Виноват я. Во всем.

Минуту Эбигейл молчит.

— Эй, Сэм?

— Да?

— Можешь кое-что пообещать?

На этих словах я замираю. Потому что обещания – вещи серьезные. Потому что некоторым обещаниям я придавал больше важности, чем другим, хотя на деле не должен был давать их вовсе.

— Смотря что это, – говорю я.

Улыбка Эбигейл слабая и печальная.

— Если ты собираешься встречаться с Новой… не надо. По крайней мере пока.

— Мы не будем…

— Вы могли бы, – перебивает она. – Возможно, вам даже стоит, но не сейчас. Сначала разберись со своей фигней, а она пусть разберется со своей. Так вы не поторопитесь с тем, чему нужно время созреть, и не сделаете друг другу больно.

— Мне жаль, Эбигейл, – повторяю я.

Эбигейл встает и протягивает мне руку.

— Не жалей, – говорит она. – Делай лучше.

Нова

Я знаю, что по большому счету Земле миллиарды лет – на ней и динозавры пожили, и Сикстинская капелла построилась, и секвойи выросли, – но тяжело не думать, что со мной приключилась худшая вещь на свете.

Утверждение становится еще более смешным, если учесть, что я стою на улице у фонтана в платье, которое стоит больше, чем четыре университетских вступительных взноса. Но все равно.

Когда в ответ на мое сообщение с криком о помощи приезжает мама, я жду, что она прибудет в такси или на велосипеде, который мы таскаем из дома в дом, но редко используем. Вместо этого маму привозит Кит, и я немножко умираю внутри. Почему именно папа Сэма?