Книга На твоей орбите, страница 95 – Эшли Шумахер

Но самое важное: поцелуй с Новой не останавливает время, пускай и кажется иначе.

Я заставляю себя выпустить из рук свою звезду. Ее руки сползают с шеи мне на грудь. Время идет, танцоры танцуют.

Часы не останавливаются даже ради хороших событий – даже ради лучших. С коронами на головах и улыбками на лицах возвращаются Лис и Эбигейл. Они выходят из-за занавеса прямо рядом со мной и Новой, так близко, что я вижу каждую эмоцию, мелькающую у Эбигейл на лице.

Мы уже не целуемся, но совершенно очевидно, что Эбигейл догадалась. Мы стоим склонившись, прижавшись друг к другу, словно я пытаюсь затеряться в галактике Новы.

Теперь она понимает.

Глупая, отрешенная от реальности часть моего мозга хочет знать, что у нее на уме. Что именно она видит? Ведь мы с Новой неделями игнорировали, переименовывали, переосмысливали наши чувства, и я до сих пор не уверен, что между нами происходит.

Любовь – слишком весомое и в то же время слишком маленькое слово. Им не описать то, что существует между нами. С Лисом у меня дружба, а с Новой? Так что же Эбигейл видит?

Каков бы ни был ответ, она снимает с головы корону и на удивление сильно швыряет ее об пол. Каркас падает с глухим стуком, а пластиковые кристаллики разбиваются и рассыпаются по полу вокруг нас, словно осколки взорвавшейся звезды.

Эбигейл пулей выбегает туда, откуда пришла; полы зеленого, в тон моему галстуку, платья летят за ней.

Внутри что-то обрывается от удаляющегося звука ее шагов.

— Я… – говорю я Нове, но слова не идут.

Лис стоит рядом, раскрыв от удивления рот.

Поворачиваюсь к нему, указываю на Нову:

— Позаботься о ней.

И я срываюсь с места. Бегу подальше от танцпола, по коридору, прислушиваюсь, не раздастся ли где плач Эбигейл. Почему-то я точно знаю, что она не на улице. Интуиция оказывается права, только вместо слез я слышу музыку.

Классическую музыку.

Она сидит на полу у своего шкафчика. Лежащий рядом телефон изрыгает злобную, агрессивную мелодию с кучей струнных и с повторяющейся низкой нотой. Прямая спина прижата к дверце, ноги вытянуты – Эбигейл сидит, как маленький ребенок.

Какой она была в детстве? Понравилось бы ей играть в Улиткоград? Относился бы я к ней иначе, если бы мы познакомились гораздо раньше?

— Уходи, Сэм, – говорит Эбигейл.

Я не знаю, куда деть руки, поэтому засовываю их в карманы. Нащупываю там кусок скатавшегося ворса, начинаю перекатывать его между пальцами.

— Я хочу поговорить.

— У. Хо. Ди. Если хотел поговорить, мог бы поговорить раньше. В лимузине, за ужином, во время собрания, после игры, или после тренировок, или летом, или… или…

Ее голос срывается. Она отворачивается и вытирает глаза платьем.

Я пользуюсь шансом и сажусь рядом, не прикасаясь, но близко – если Эбигейл захочет влепить мне пощечину, она дотянется.

Я заслуживаю пощечины. Потому что она права. Мы могли поговорить множество раз – и до приезда Новы, и после.

Но я никогда не пытался.

Музыка сменяется на что-то почти романтичное, что, похоже, злит Эбигейл. Она резко тычет пальцем в экран, останавливая мелодию.

— Что это? – спрашиваю я.

Эбигейл не смотрит на меня.

— Что «это»?

— Музыка.

Она встречается со мной взглядом. В нем нет ярости или упрека, только грусть.

— «Ромео и Джульетта», – отвечает она.

Это совершенно неважно, но мне больше не за что зацепиться, поэтому я говорю: