Книга На твоей орбите, страница 96 – Эшли Шумахер

— Я думал, это книга.

— Пьеса, – поправляет она. – Это пьеса. – Эбигейл вздыхает, словно тоже рада, что мы говорим совсем не о том, о чем должны. – Ее в тридцатых превратили в балет. Музыку русский композитор написал.

— Какая это часть пьесы?

Крошечная улыбка – или, может, гримаса – появляется у нее на лице.

— Та, где встречаются Монтекки и Капулетти.

— О, – говорю я. – Логично. Музыка была гневная.

— Именно так.

С молчащим телефоном мы прекрасно слышим низкие удары совсем не рождественской музыки с танцпола. Я жду, когда откроются тяжелые железные двери. Кто-то же должен был за нами пойти: Лис, или Кэтрин, или Нова.

Но нет. Мы с Эбигейл одни, и мне вдруг становится очень, очень страшно, что это в последний раз.

— Мы не можем расстаться, – говорю я ей.

Она резко поворачивается ко мне.

— И почему, блин, нет? – спрашивает она.

— Потому что, – отвечаю я. – Потому что.

Эбигейл широко раскрывает глаза, мол, «я жду». Когда я ничего не добавляю, она устало вздыхает и легонько ударяется головой о шкафчик.

— И это все? – спрашивает она. – Это все? Ты серьезно не придумал ничего лучше, чем «потому что»?

— Я нервничаю, – говорю я ей слегка дрожащим голосом. – Я… У меня плохо с конфликтами.

Она фыркает:

— Ну, это очевидно.

— Я… – Я замолкаю, делаю глубокий вдох. – У меня было хреновое детство, ясно? Не хочу вдаваться в подробности, но…

Эбигейл встает на колени. Грусть исчезает с ее лица, оставляя лишь ярость, горящую в красных от слез глазах.

— Нет, – говорит она. – Нет, не смей оправдывать свое хреновое поведение хреновым детством. Может, если бы ты поговорил со мной, когда я – миллион раз – спрашивала, чем ты занимался в детстве… Может, если бы ты впустил меня, а не держал на расстоянии, но нет. Я такого не заслуживаю, Сэм. Ты – несмотря на твое поведение – такого не заслуживаешь. Не пытайся и тут найти отговорку.

— Я ничего не пытаюсь найти, – спорю я. – А пытаюсь объясниться.

— Ты пытаешься выйти из ситуации, не чувствуя себя сволочью, – говорит она. – Пытаешься оправдаться. Не в моих обязанностях тебе помогать.

Она опускается на пятки и оправляет платье.

— Я знаю, что не в твоих, – говорю я. – И я тебя об этом не прошу. Просто пытаюсь объяснить.

— Объяснить что? – спрашивает она. – Почему ты целовался с новенькой? Почему уже несколько недель так странно себя ведешь? На звонки и сообщения не отвечаешь. Типа, я знаю, что ты парень не самый коммуникабельный. Я не тупая. Знала, когда мы начали встречаться. Но ты хотя бы притворялся, что тебе интересно ходить со мной на свидания, приходить к нам на ужин, видеть меня на играх. А теперь ты просто… – Она замолкает, пожимая плечами. – Я даже не знаю.

— Я ее не целовал, – говорю я импульсивно. Ложь. Но я не даю Эбигейл возможности ее оспорить, а свешиваю голову и шепчу: – Ладно, целовал. Но ничего большего между нами быть не может, Эбигейл. Клянусь.

Она вздыхает. Устало, без злобы или грусти. И уже не плачет.

— Между нами тоже, Сэмми. Ты это знаешь, да? Ты знал.

Отчасти мне хочется умолять ее остаться, дать нам еще один шанс. Я почти вижу: Нова уезжает, а я вновь стараюсь посвятить себя Эбигейл, нам, нашим футбольно-чирлидерским отношениям.

Но в памяти всплывают слова Новы о том, что мы с Эбигейл обязаны друг другу бо́льшим, что мы заслуживаем большего.