Книга Девушка из другой эпохи, страница 91 – Фелиция Кингсли

— А из-за чего же тогда? Ай… жжется! – жалуюсь я, когда он прижимает ткань к ссадине.

— Думаю, он не хотел, чтобы мы допрашивали Харлоу. Помните, что он нам сказал? Что к нему никто не приходит. Вы не находите несколько странным изоляцию человека, которого обвиняют в преступлении на почве страсти?

— Для вас это недостаточно серьезное преступление? – изумленно уточняю я.

— Очень серьезное. Но, как правило, в одиночные камеры сажают преступников, которые представляют опасность для Короны, а не для отдельных людей.

— Кстати, о Короне… Почему регент дал вам полную свободу действий, подписал документ, который позволяет вам входить даже в карцеры тюрьмы? Почему у вас в кабинете хранится целый арсенал оружия? Почему ваш личный врач и ваша экономка похожи на кого угодно, но не на врача и экономку?

Ридлан опускает взгляд на мое колено, не желая встречаться со мной глазами.

— Это новая игра, которую я не знаю? Игра в «почему»?

— Я серьезно, – возражаю я. – Вы что-то от меня скрываете.

— Я много что от вас скрываю. – А затем его взгляд встречается с моим, пронзая меня. – Впрочем, как и вы.

— Я?!

— Как вы обезвредили того мужчину? То, чем вы в него брызнули… Когда мы убегали, он задыхался, прижав ладони к лицу, как будто горел.

— И вы его не прикончили, – добавляю я, уходя от ответа. – Хотя могли.

— Важнее всего было выбраться оттуда как можно скорее. Целыми и невредимыми. Я не убиваю просто так – только если нет другого выхода.

Ридлан снимает ткань с моего колена, достает из чемоданчика рулон неосязаемой марли и делает повязку.

— Если будет слишком туго, скажите.

— Что произошло с вашим отцом? – спрашиваю я напрямик.

Ридлан прикусывает нижнюю губу и раздраженно фыркает.

— Моя мать была молодой и очень красивой женщиной, но при этом постоянно пользовалась косметикой, чтобы скрыть синяки и ссадины. Говорила, что это она такая неуклюжая и неловкая, что просто падала, спотыкалась или ходила во сне.

— Но все было не так, – догадываюсь я.

— Мой отец, должно быть, ее ненавидел, презирал. Он едва разговаривал с ней, скорее обрушивался на нее с яростным гневом. И поднимал на нее руку, под молчаливое потворствование слуг, чьей единственной задачей было увести меня куда-нибудь, когда все начиналось заново. Мне было двенадцать, когда я впервые случайно увидел, как отец ее ударил. Однажды я спрятался в библиотеке от горничных, над которыми вечно подшучивал. Туда вдруг зашли мои родители; моя мать умоляла отца отпустить ее к заболевшей сестре, а он осыпал ее оскорблениями, а потом дал такую пощечину, что она ударилась о шкаф.

— Он бил и вас? – спрашиваю я.

— Нет. Несколько раз он был очень близок к этому, не знаю, что его удерживало. Мама сносила побои за нас обоих. Когда Чарльз вернулся из Итона на рождественские каникулы, я сразу обо всем ему рассказал. Ему исполнилось восемнадцать, он уже был большим и сильным, наследником с титулом, и мог вмешаться. Но он ответил, что «проблемы наших родителей нас не касаются, держись от этого подальше». А когда я указал ему, что наша мать страдает от побоев, он холодно заметил, что «она, должно быть, чем-то заслужила их».

— Он не стал ничего делать?! – Мое восклицание разносится по комнате. – Для собственной матери!

Мне так трудно представить эти жестокие и деспотические отношения между мужем и женой, несмотря на все привилегии и благополучие, полагающиеся элите, которые освобождают дворян от всех повседневных забот. Мои родители, хотя им и приходилось затягивать пояса, всегда вели себя влюбленно-романтично, на грани приторности. Помню, когда мне было двенадцать, как и Ридлану в тот ужасный момент его жизни, я застала их целующимися, а потом дразнила вечными «Фу-у-у!». Возможно, в том, что я выросла, надеясь на искреннюю любовь, есть и их вина – в тех ожиданиях, что они создали.