Книга Девушка из другой эпохи, страница 92 – Фелиция Кингсли

Рид же – в двенадцать лет – пытался защитить свою мать.

Кажется, хоть я и не выросла в роскоши, но в итоге повезло именно мне.

— С того дня я пообещал себе всегда присматривать за ней, где бы она ни была, – продолжает рассказывать он полным боли голосом. – Полгода я наблюдал, как он ее избивал, разрываясь между желанием вмешаться и страхом разозлить его еще сильнее. Я всегда прятался, как трус.

— Что еще мог сделать двенадцатилетний ребенок?

— Ничего. До того дня, как я из-за штор в гостиной увидел, как он тащит ее за волосы и кричит о письме, которое она написала, а он прочел. Он бросил конверт в огонь и крикнул: «Теперь ты мне заплатишь раз и навсегда», – и схватил ее за шею. Моя мать даже не могла кричать, так сильно он ее душил, и когда она обмякла в его руках, я подумал, что он ее убил. Я вышел из своего укрытия, схватил кочергу и со всей силы ударил его по голове. Не знаю, сколько раз я это сделал, помню, что слуги вырвали из моих рук кочергу и волоком утащили меня прочь.

— А ваша мать?

— К счастью, она всего лишь потеряла сознание и вскоре пришла в себя. Чарльз хотел запереть меня в Бедламе, но вмешался регент, который в то время был всего лишь принцем Уэльским, и они договорились, что меня лишат фамилии Уиндэм и вышлют из страны, отправив на флот.

— Регент смог вмешаться? – растерянно уточняю я.

— Он был одним из лучших друзей моего отца, часто приезжал на охоту в поместье, как будто к себе домой. Кроме того, я убил одного из членов Тайного совета, так что он решил, что должен лично разобраться в деле. С тех пор моя фамилия – Нокс, и вот уже восемнадцать лет я не общался с матерью.

— Теперь я понимаю, почему вы тогда в «Олмаке» сказали своему брату те слова.

— Тот, кто молча соглашается с несправедливостью, становится соучастником? – повторяет он.

— Вы не убили своего отца, – говорю я, беря его за руку, которая все еще лежит на моем колене. – Вы спасли свою мать. Это не делает вас чудовищем.

— Видеть, как раскалывается череп отца и мозги вытекают на ковер, – это зрелище до сих пор доставляет мне самое большое удовольствие. – Его лицо становится ближе. – И это делает меня чудовищем.

— Я не считаю тебя чудовищем, – заявляю я.

— Мы уже отказались от формальностей? – замечает он.

— У нас слишком много общих секретов, уже можно не притворяться из-за несуществующей социальной дистанции.

— Меня это устраивает, – соглашается он, пожав плечами. – Не в моей природе склоняться перед условностями.

— Ты слишком добрый для злодея.

Улыбка, появившаяся на его губах, выходит горькой и разочарованной:

— Но также слишком злодей, чтобы быть хорошим.

— Думаю, ты настолько привык к роли злодея, которую тебе дали, что свою хорошую сторону просто прячешь и показываешь людям то, чего они ждут.

— А кто нужен тебе, Ребекка? – спрашивает он, и его лицо так близко, а большой палец щекочет кожу моего бедра прямо над повязкой. – Злодей или хороший?

— Мне нужен настоящий Ридлан. Тот, что у тебя в сердце.

— Но у меня нет сердца, как ты недавно вспомнила.

— Давай выясним. – Я беру стетоскоп. – Сними с меня рубашку… эм… то есть сними с себя рубашку.

Его взгляд пронзает меня как электрический разряд.

— Я могу снять ее с нас обоих, с удовольствием.

— Свою, Рид, – шепчу я, смутившись от оговорки.