Книга Ранчо страстных признаний, страница 77 – Лайла Сэйдж

Нижняя губа предательски задрожала. Я представила, как ему стало плохо, как он был совсем один, когда подвело сердце. Представила, как он испугался. Вина накатила тяжелой волной. Я должна была быть с ним. Я всегда должна быть рядом.

Мы с отцом всегда были вдвоем против всего мира. Он любил повторять, что мы с ним великолепный дуэт, лучшая группа, в которой он когда-либо состоял. А ведь за свою жизнь он успел поиграть в десятке музыкальных ансамблей.

В первый раз в Мидоуларк Хэнк попал тридцать лет назад – барабанщиком в гастролирующей рок-группе. Этот город запомнился ему дорожным указателем, тихой главной улицей и ковбоями, загоняющими скот прямо у шоссе. Ковбой в черной шляпе верхом на вороном жеребце навсегда врезался в его память. Для парня из Сиэтла это был целый новый мир.

Папа был барабанщиком почти двадцать лет. С его первой рок-группой он играл с семнадцати. Они были достаточно популярны, даже поехали в тур по Северной Америке, но распались уже лет через пять.

Потом были другие группы, другие гастроли… и другие соблазны. Отец не скрывал, что жил жизнью рок-звезды. Но с этим было покончено в тот день, когда на его пороге с младенцем на руках появилась моя мать.

О матери я знала немного. Ее звали Эвелин Джонс – это имя записано в моем свидетельстве о рождении. Она была одной из тех девушек, что ездили вместе с группой, мой отец ее почти и не знал. Все крутилось слишком быстро – музыка, вечеринки, жизнь в дороге. Секс, наркотики, рок-н-ролл. Он только заметил, что в какой-то момент она исчезла.

А спустя почти год вернулась. Пришла на концерт в Чикаго с младенцем на руках и сказала, что слишком молода, чтобы быть матерью. Что я ей не нужна. Что либо он забирает ребенка, либо она отдаст его в приют.

По словам Хэнка, который, правда, всегда любил приукрасить, он увидел мои голубые глаза – точь-в-точь такие же, как у него, – и сразу согласился.

Он взял меня на руки, спросил, как меня зовут. Оказалось, что имени у меня нет. Отец говорил: в тот момент он узнал, каково это, когда разбивается сердце.

Он назвал меня в честь любимой джазовой певицы, а на следующий день ушел из группы. Остался в Чикаго, чтобы попытаться осмыслить произошедшее. Тогда же набил свои знаменитые татуировки на костяшках пальцев. Есть старая фотография того дня, которую я обожаю: отец в тату-салоне, его руки покрыты свежими эскизами, а огромный татуировщик, весь в наколках, держит на руках меня.

В конце концов он решил, что хочет растить дочь в маленьком городе, и вспомнил о месте, через которое проезжал несколько лет назад. В детстве я спрашивала его, почему он выбрал именно Мидоуларк. Он ответил: «Просто показалось, что это лучшее место, чтобы начать нашу новую жизнь».

Так он вернулся в город – но уже не один. Он начал расспрашивать про того самого ковбоя, и оказалось, что все знают, кто это. Амос Райдер. В тот же день отец приехал на ранчо «Ребел блю» просить работу.

Честно говоря, не знаю, почему Амос нанял его тогда, хотя у меня есть одно предположение. Прошло всего несколько месяцев со смерти Стеллы, Амос остался один с тремя детьми и огромным хозяйством. И, думаю, увидев моего отца, он узнал в нем себя. Амос никогда не мог пройти мимо тех, кто остался один. Он всегда находил место для заблудших душ – будь то лошади, собаки, коты или люди.