Книга Ранчо страстных признаний, страница 78 – Лайла Сэйдж

О матери мы больше ничего не слышали. Хэнк говорил, что однажды написал ей письмо. Рассказал, где мы живем, что, если она захочет быть частью моей жизни, она всегда будет здесь желанной гостьей. Но она не ответила.

Иногда я думала о ней, особенно в подростковом возрасте. Но по маме я не скучала, у меня не возникало желания найти ее, потому что я никогда не чувствовала, что в моей жизни чего-то не хватает.

Я не злилась за то, что оказалась ей не нужна, потому что она отдала меня тому, кто любил меня больше всех на свете. От нее мне достался медно-рыжий цвет волос. И мне повезло, что у нее был хороший вкус, ведь она выбрала моего отца, лучшего человека на всей земле. Мне вполне хватало и одного родителя – пока со мной был отец, все остальное не имело значения.

Я снова выдохнула, стараясь успокоиться, и посмотрела на его руки, на знаменитые татуировки: «ТЕО» – на левой руке и «ДОРА» – на правой. Все поплыло перед глазами.

«Не плачь, Тедди».

Его пальцы слегка сжали мою руку, и я подняла голову. Его глаза оставались закрытыми, но губы дрогнули в слабой улыбке.

— Пап? – тихо позвала я.

— Тедди, медвежонок, – едва слышно прошептал он.

Мне стало легче. Но не настолько, чтобы заглушить чувство вины. Пока нет.

— Как ты себя чувствуешь? – спросила я.

— Держусь, – ответил он.

— По шкале от одного до десяти?

— Три, – сказал отец.

Мое сердце сжалось. Я знала, что он лжет, но, если у него были силы шутить, значит, не все так плохо.

— Отлично, – сказала я. – Потому что, знаешь, Хэнк Андерсен, если ты умрешь, я тебя, черт возьми, убью.

Он издал странный звук – то ли кашель, то ли смешок. Освободив руку, приподнял ее, жестом приглашая меня к себе. Я осторожно забралась на больничную койку, стараясь не задеть провода и капельницу, и свернулась калачиком у него под боком. Его теплая, покрытая татуировками рука легла мне на плечо, медленно поглаживая.

— Просто так я отсюда не уйду, Теодора, – тихо сказал он. – Дьяволу придется тащить меня силой.

Я наконец расслабилась. Сколько бы мне ни было лет, я никогда не стану слишком взрослой для этого.

Спустя несколько минут его дыхание стало ровным и спокойным. Отец снова заснул.

Я смотрела, как медленно поднимается и опускается его грудь. И прислушивалась к его сердцебиению. К ритму, без которого не представляла своей жизни.

Мы с отцом принесли кофе, и я заглянул в палату Хэнка. Тедди лежала рядом с ним на больничной койке. Я не был уверен, спит она или нет, но будить ее точно не хотел. Что-то в этой картине меня зацепило. Тедди больше не была надоедливой лучшей подругой моей младшей сестры, а Хэнк – просто человеком, который когда-то у нас работал. Они были отцом и дочерью, свернувшимися калачиком в больничной палате. И, будучи сам отцом, я вдруг испытал целую бурю чувств.

Мы с папой вышли в небольшую зону отдыха прямо за дверью, и я набрал сообщение Уэсту.

Густ. Поцелуй за меня Райли.

К удивлению, Уэст ответил через минуту, хотя было три часа ночи.

Уэст. Обязательно, чертов ты здоровяк.

Густ. Осел.

Уэст. Как там Хэнк? Как Тедди?

Густ. Нормально оба. Хэнк спит, Тедди рядом с ним.

Уэст. А папа?

Густ. Вроде в порядке.

Уэст. Он делает свою штуку с носом?

Амос Райдер был человеком спокойным и основательным – надежным, как глубокие корни старого дерева. Но одна привычка выдавала его чувства: он слегка морщил нос, когда что-то трогало его до глубины души. Я замечал это, когда родилась Райли. Во время последней гонки Эмми. Когда Уэст впервые показал нам «Небесный дом». Когда Брукс окончил школу. Когда Кэм поступила на юридический. И каждый раз, когда приходило время прощаться с очередной лошадью. Мой отец умел глубоко чувствовать. Думаю, все мы – трое его детей – унаследовали это от него.