Книга Негодяй, страница 126 – Бернард Корнуэлл

— Да ничего. Она согласилась помочь нам – увела тебя из дома, пока мы готовили тебе достойный прием.

— Она что, заодно с вами? – Я не мог скрыть своего огорчения.

— Конечно, а почему бы и нет? Ведь была же ее сестра с нами. А теперь расскажи нам про Ройзин.

И я рассказал им свою злосчастную историю. И пока рассказывал, думал о том, какого дурака из меня сделала Кэтлин, и краснел, когда вспоминал о своих надеждах. Я-то думал, что Кэтлин могла заменить мне Ройзин, а она была лишь частью замысла Майкла Эрли, она помогла ему расправиться со мной. Господи, думал я, как же я промахнулся с этим мусорным адвокатом!

Между тем дни проходили за днями. Моя радость оттого, что удалось изменить характер допросов, сменилась полным отчаянием. Меня, правда, больше не подвергали пыткам, но я понял, что для ИРА самый легкий путь избавиться от возможных осложнений – это тайно убить меня, и я мог со дня на день ожидать пули в затылок. Не было никакой надежды открыть запертую дверь наверху. Дверь была из толстых досок, а я мог использовать только хлипкие ножки от койки, которые сломались бы при малейшем нажатии.

Итак, я просто ждал. Мой мозг онемел. Я пытался заниматься физическими упражнениями, но шансов остаться в живых было так мало, что я неизменно бросал эти попытки и уползал на свою койку под теплое одеяло. Я даже стал радоваться шумному вторжению моих похитителей, разговаривать с ними было лучше, чем смотреть в стенку каменного подвала или сидеть в полной темноте. Они разрешали мне во время допросов сидеть на койке, завернувшись в одеяло. Человек в маске, допрашивавший меня, однажды несколько часов подряд говорил со мной о Белфасте, о его улицах, об общих наших знакомых, и в этот момент я даже ощутил духовную связь с этим человеком, так как мы оба питали любовь к этому оклеветанному, замызганному, вечно поливаемому дождями городу.

А затем наступил день, вернее, какой-то длительный период, когда, проснувшись, я долго прислушивался к шуму моря, к шипению отопительного котла, но ко мне так никто и не пришел. В доме стояла какая-то странная тишина. Свет в подвале был выключен.

Я слез с койки и примостился на цементном полу. Было что-то не так. Я уже привык к звукам этого дома – скрипу открывающейся двери, шарканью ног, звяканью металла, отдаленному звуку спускаемой в туалете воды. Но теперь в доме царила мертвая тишина. Трепеща от волнения, я приблизился к лестнице и медленно поднялся наверх. Я был совершенно голый, и тело мое покрылось пупырышками от холода.

Наконец я добрался до верхней ступеньки и прислушался – ни звука! Я нащупал ручку двери, нажал – и, к моему изумлению, дверь легко отворилась.

В подвал хлынул поток мягкого света, слегка приглушенного шторами.

Я вышел из подвала и оказался в громадном, великолепно обставленном и устланном коврами холле. С потолка свисала бронзовая люстра, а слева от меня вела наверх лестница с балюстрадой. На одной стене висела написанная маслом картина с изображением баркентины, а на противоположной – портрет мужчины в мундире с высоким стоячим воротником. Стены были оклеены обоями в китайском стиле с изображением райских птичек среди пальмовых ветвей. Рядом с входной дверью было встроено табло указателя силы ветра, приводившегося в движение от установленного на крыше анемометра. Странно выглядела здесь куча ящиков и коробок, сваленных возле стиральной машины и сушилки, – все это, как я догадался, было вытащено из подвала, чтобы освободить помещение для моей тюрьмы.