Книга Кровавый навет, страница 17 – Сандра Аса

— Успокойся, братец; скоро ты утолишь свой голод, – прошептал Алонсо малышу; его голос дрожал не только из-за невыносимого холода, но и из-за мучительного чувства поражения, которое сдавливало горло, едва позволяя говорить. – Я проклинаю себя за этот подлый поступок. Ради всего святого, не рви мне душу! У меня нет другого выхода. Если ты останешься со мной, ты умрешь, и я… не… не переживу твоей смерти.

Услышав его прерывистый шепот, Диего, казалось, понял, что происходит, и, будто желая хоть сколько-нибудь утешить брата, протянул ручонки и коснулся его лица. Скорее всего, он сделал это неосознанно, а может, им двигала самая неподдельная привязанность – та, которую диктует инстинкт.

Алонсо склонился над мальчиком и поцеловал отметину на его левом предплечье: убывающую луну, окруженную родинками шоколадного цвета. У него была такая же, оба унаследовали ее от матери. Мать уверяла, что это поцелуй самой луны, самому же Алонсо пятно казалось довольно уродливым, а его название – «поцелуй луны» – банальностью из дамского чтива. Тем не менее сейчас Алонсо благословлял его. Если невзгоды, из-за которых он отнес Диего в Инклусу, затянутся, отметина поможет ему опознать брата в будущем, когда он за ним вернется. В последнем Алонсо не сомневался: что бы ни случилось, рано или поздно он заберет Диего из приюта.

Яростный натиск ветра вернул его к действительности и приглушил рыдания, которые разрывали ему сердце, но согревали тело. Ветер был пронизывающим, а вокруг простиралась неприветливая ледяная пустыня, в которой конечности немели, теряя всякую чувствительность. Алонсо почти не ощущал своих пальцев. Боясь, что те перестанут его слушаться и сокровенная ноша выскользнет, он крепко прижал дитя к груди. Близость младенца принесла волну тепла и неожиданно утешила его – пришлось пустить в дело все свои иссякавшие запасы мужества, чтобы исполнить задуманное. Настала пора действовать, в противном случае оба превратились бы в ледяные статуи.

Глубоко вздохнув, он достал из-под плаща деревянные четки с выгравированным на крестике именем «Диего» и надел малышу на шею, наподобие ожерелья.

Младенец, который, должно быть, предчувствовал разлуку, захныкал. Услышав эти жалобные звуки, Алонсо будто обессилел. Чтобы сохранять решимость, требовались титанические усилия, но ему не хватало самообладания и, прежде всего, опыта. Несмотря на внушительный рост, он был всего лишь тринадцатилетним парнишкой, непривычным к жизненным перипетиям, и очередное испытание подорвало его силы. Как он ни напрягал ум, пытаясь найти способ спасти Диего, приют казался единственным выходом. Однако он не мог ни смириться с предстоявшей потерей, ни утихомирить свою совесть. Он боялся совершить непростительную ошибку: в этом случае бремя вины стало бы для него непосильным.

Сохранить самообладание не удалось, и юноша пал духом. Он не сдержал рыдания; сорвавшись с губ, оно превратилось в облачко пара, прощание, поплывшее в воздухе. С этого момента чувства стали выплескиваться наружу. Хлынули слезы, затуманившие глаза.

Сломленный горем, охваченный дрожью, которая спутывала мысли, он укутал младенца в потрепанную красную мантилью, невольно уткнулся лицом в ткань и вдохнул исходивший от нее аромат. Это были духи его матери; мантилья принадлежала ей и хранила ее запах. Погрузившись в воспоминания, связанные с этим ароматом, он крепче прижал Диего к груди. Ему не хватало решимости оторвать от себя ребенка. Он не осмеливался. Не мог. И не хотел.