Книга Кровавый навет, страница 196 – Сандра Аса

— Я не ведаю и не исповедую догматы, отличные от католических, – уклончиво ответил Себастьян, не в силах стереть румянец, заливший ему лицо.

— Я спрашиваю не об этом. Отвечайте на вопрос. Были ли среди ваших предков новообращенные?

В наступившей тишине Себастьян молча попросил у Бога прощения. Он только что поклялся на Библии, а теперь готов был солгать, ни за что не желая признаваться в мошенничестве со справкой о чистоте крови и подвергать опасности тех, кто помогал ее получить.

— Нет, ваше преподобие.

— Ходят слухи, что ваше происхождение нечисто.

— Это вымысел.

— Так-так… – скептически пробормотал дон Гаспар. – Прочтите наизусть «Отче наш».

Пытаясь сдержать дрожь в голосе, Себастьян произнес молитву.

— Вам известны причины вашего ареста?

— Нет, ваше преподобие.

— Есть ли у вас какие-либо предположения?

— Нет, ваше преподобие.

— Священная канцелярия не задерживает без причин. Вы избавите себя от множества неприятностей, если чистосердечно признаетесь во всем и избавите нас от дополнительных процедур.

— Откройте мне, чем я согрешил, и я с удовольствием выскажу все, что вы сочтете уместным.

— Вы человек, сведущий в законах, Себастьян, и не можете не знать, что на этой стадии разбирательства регламент запрещает нам приводить обвинения. Прокурор зачитает их в обвинительном заключении, и требовать нарушения протокола не в ваших интересах. Не торопитесь, признайтесь в злодеяниях, которые отягощают вашу совесть.

Себастьян колебался. Какие злодеяния имеются в виду? Он догадывался, что говорильни полны слухов о его связи с ритуальными убийствами, но инквизиторы не настолько наивны, чтобы верить подобной чепухе. Однако, начав оправдываться, он лишь ухудшит свое положение. Так в чем же его обвиняют? Неужто они узнали, что он подделывает справки о чистоте крови? Он надеялся, что это не так, поскольку готов был умереть, лишь бы не причинять вреда таким добрым людям, как дон Мартин. В любом случае ему не хотелось касаться этой темы: если он ошибается и речь идет о чем-то другом, он раскроет тайну, которая никому не известна.

В конце концов он решил вести себя благоразумно и не говорить ничего, пока не выяснит, в чем его обвиняют.

— Никакое злодеяние, достойное этой бессмыслицы, не отягощает ни мою совесть, ни совесть моей жены.

— Вы догадываетесь, о чем идет речь в доносе?

— В доносе? А он есть? – удивился Себастьян.

— Я не говорил, что он существует. Я спросил, догадываетесь ли вы о его содержании.

— Нет, ваша честь. Ни о чем таком я не догадываюсь.

— Если донос существует, можете ли вы предположить, у кого есть основания на вас донести?

— Вот оно что… Кто-то на нас донес.

— Оставьте свои догадки и отвечайте.

— Я не припоминаю никого, у кого были бы причины подвергнуть нас столь тяжкому испытанию, – возразил Себастьян; разумеется, он тут же вспомнил о знакомых нотариусах, враждебно относившихся к нему из-за его честности, однако не мог допустить, что кто-нибудь из них способен затеять против него столь каверзную интригу.

— Советую вам хорошенько подумать. Если существует донос, вы могли бы опровергнуть его, установив личность доносчика и подтвердив наличие явной вражды. Настаиваю: если донос существует.

Хотя улика в виде вырванного сердца перевешивала любую «явную вражду», дон Гаспар знал, что подозрение ближних усиливает неуверенность и тревогу, которые, в свою очередь, ослабляют бдительность и развязывают язык. Популярный среди инквизиторов прием – запугать задержанного, чтобы выжать из него побольше сведений, а то и подтолкнуть к невольному поклепу, – часто приводил к успеху: поддавшись страху, многие оглашали длинный список лиц, склонных к сомнительному поведению, весьма полезный для дальнейшего расследования. В случае с Себастьяном уловка сработала лишь отчасти: его уличили в противоправных деяниях, однако они носили светский характер и не подпадали под юрисдикцию Священного трибунала.