Книга Кровавый навет, страница 193 – Сандра Аса

Охваченный тревогой Мигель не ответил.

В этот момент донья Франсиска снова уставилась на листы, устилавшие пол, и с изумлением отметила, сколь смелы и точны покрывавшие их наброски. В частности, ее поразил прекрасный портрет дона Пелайо. В нем было все – привлекательность черт, сдержанная кротость лица, благородная посадка головы… И все это было исполнено мастерства, присущего одному лишь гению. Сходство так поражало воображение, что, забыв о последних годах, напитанных ненавистью и ядом, Франсиска перенеслась в далекие времена – в те дни, когда любила его.

Тронутая до глубины души, она нагнулась, подняла рисунок и погладила его пальцами, будто коснулась лица покойного супруга.

— Это ты нарисовал?

— Да, сеньора, – ответил Мигель, растерянно созерцая порожденных им призраков.

— Я не знала о твоем увлечении. Муж никогда не упоминал.

— Он не знал и сам. И никто не знал.

— Он что же, не позировал?

— Нет, сеньора. Я рисовал по памяти.

Неужто этот халтурщик способен сотворить подобное чудо без какой-либо помощи, кроме воспоминаний? Эта мысль до такой степени возмутила донью Франсиску, что давняя горечь и ярость хлынули на поверхность, подобно вулканической лаве, и обрушились на мальчика.

— Проклятый негодяй! – взревела она, отрывая взгляд от портрета. – Как ты смеешь использовать образ моего мужа без его ведома и малевать его столь дерзким образом?

Ее гневное восклицание не только испугало Мигеля, но и разрушило то робкое почтение, которое он питал к своему таланту. Несмотря на всю увлеченность, с которой Мигель водил углем по бумаге, он никак не оценивал свои работы. Он рисовал по наитию, всего лишь запечатлевая на бумаге то, что рождалось в пальцах, но не обладал нужными знаниями и не мог определить, действительно ли у него есть мастерство или одно лишь огромное желание.

Он ни разу не слышал чужого мнения о своих работах, скрывая от других свое призвание и пряча в папке его плоды. Высказывание доньи Франсиски разбередило в нем болезненное самоедство, и, поскольку сеньора разбиралась в искусстве, мальчик поверил ее вероломному заключению.

Внезапно он возненавидел свои наброски. Все это показалось ему тщеславием глупца, видящего красоту там, где есть только гордость. Огромная пустота поглотила надежду, которая питала его и помогала выжить. В маленькой вселенной масла и цвета он кое-что значил. Фигуры, возникавшие в его воображении, боготворили его, ведь он вызывал их к жизни, придавая им форму. Но если и это было самообманом, ничто уже не имело значения. Оставалось лишь отпустить спасительный буй и погрузиться в беспросветную тьму сиротства: он изобрел мир, где мог скрываться, а затем обнаружил, что даже там ему нет места.

В то время как Мигель закрутился в круговороте стыда, донья Франсиска неслась по спирали нараставшего гнева.

— Презренный хвастун! – вопила она, осыпая его пощечинами и швыряя ему в лицо обрывки рисунка, ставшего жертвой ее ярости. – Вообразил, что ты Боттичелли? Эти каракули годны лишь для украшения каретного сарая.

Рыдая, Мигель упал на колени рядом с растерзанным лицом дона Пелайо.

— С какой стати ты плачешь по человеку, который тебя не любил?

— Он любил меня, – всхлипнул Мигель. – Мой дядя меня любил.

— Он не любил тебя, глупец. В противном случае он бы упомянул тебя в завещании, но тебе не положено ни единого мараведи.