Книга Кровавый навет, страница 97 – Сандра Аса

В тот день представителей обоих ремесел ожидал приличный улов, и они не собирались упускать добычу. Разносчики ходили между кучками зевак, которые стекались на Пласа-Майор поглазеть на родителей пропавшей Боусы, в надежде на то, что кто-нибудь из них, утолив любопытство, захочет что-либо приобрести, а затем потребует носильщика, чтобы доставить покупки домой. Воришки же зорко следили за владельцами лавок, которые, обсуждая произошедшее, оставляли товар без присмотра.

Почти все уже знали о несчастье, постигшем Боусу, однако Городской совет отправил глашатая объявить эту новость во всеуслышание. Кроме глашатаев, ее разносили и другие вестники. Некоторые были служащими Совета, прочие же работали сами на себя; первые сообщали о текущих событиях, вторые, по требованию заказчика, выкрикивали новости о товарах, выгодных предложениях и скидках.

В тот день весь город узнал о прибытии почты из Севильи, краже осла в Сан-Хинесе, привлекательных скидках на улице Постас, восхитительной олье-подриде в харчевне Рохелио, а также установке иллюминации к грядущему Рождеству. Несмотря на множество объявлений, жителей города интересовали исключительно новости, касающиеся Канделы, и, когда глашатай повторялся, толпа взрывалась негодующими и оскорбительными криками. Людей возмущали не столько злоключения несчастной девицы, сколько рост преступности, досаждавшей им до невозможности. Окровавленные тела, изнасилованные женщины, сожженные заживо попрошайки, расчлененные дети, ограбленные лавки, обворованные дома… Подобные случаи повторялись ежедневно, и недовольство росло. Исчезновение Канделы переполнило чашу терпения, и, устав мириться с бездействием властей, горожане восстали. Восстали, разумеется, по-мадридски: выкрикивая лозунги и стишки.

— Раз альгвасилы ни при чем, давайте сами ударим мечом, – воинственно выкрикивали мадридцы.

— Ловите отпетых преступников, а не отпетых покойников, – бушевала толпа.

— Нерадив альгвасил? Он нам больше не мил! – вопили самые отчаянные.

Постепенно возмущение нарастало, и, хотя алькальды Дома и Двора пытались подавить мятеж, обещая, что выяснят местонахождение исчезнувшей девицы, люди не переставали требовать решительных мер для прекращения всего этого безобразия.

Все говорили о Канделе, но никто не упомянул о Матео. За девушку вычитывали целые розарии; мальчик не получил ни одной авемарии. Тысяча возгласов за нее и ни слова о нем.

Подобное безразличие к Матео не удивляло. Носильщики не хватились его, так как постоянно странствовали. Обычно они перемещались из квартала в квартал: устав от их крысятничества, торговцы отказывали им в работе, а поскольку проворные пальцы Матео пользовались известностью в округе, его собратья полагали, что он разносит товар где-то за ее пределами. Маленький Антонио, так и не придя в себя после потрясения, все еще прятался на вершине холма, а единственный человек, кто действительно мог заметить исчезновение Матео, сидел под домашним арестом, страшась отцовской дубины.

Миновала неделя, прежде чем Хуан смог поучаствовать в происходящем. Его отец устроился в бригаду, чинившую фонтан Буэн-Сусесо, и мальчик обрел свободу.

Едва держась на ногах после отцовских побоев, он побрел на Пласа-Майор, где обычно промышлял Матео. Не обнаружив его в привычном месте, он опросил разносчиков, но те лишь пожали плечами и, объяснив особенности своего ремесла, предложили поискать его на площади Себада, где работы хватало всем, а заодно на улицах Алькала, Аточа или Сан-Бернардо.