Книга Кровавый навет, страница 98 – Сандра Аса

Ни в одном из указанных мест Матео не нашелся. Сбитый с толку Хуан отправился к церкви Виктория, где частенько попрошайничал Антонио, но и там потерпел неудачу. Он навел справки в лавках на Сан-Фелипе и даже расспросил владельцев заведений, где торговали деревянными лошадками, поскольку мальчик обожал лошадей и часто обходил прилавки в поисках любой относящейся к ним мелочи.

Поскольку и тут его ожидало разочарование, он прошелся по Калье-Майор, миновал Пуэрта-де-Гвадалахара, пересек Платериас, заглянул на площадь Сан-Сальвадор, перешел через улицу Альмудена и завершил свои поиски неподалеку от Алькасара. Матео и Антонио как сквозь землю провалились.

Возвратившись к Пуэрта-дель-Соль, он попал в настоящую давку, поскольку там одновременно оказались похоронная процессия и шествие публичного позора. Первую возглавляли послушники из церкви Сан-Хинес со своими колокольчиками, за ними, препоручая Богу душу умершего, следовал священник, несколько служек несли на плечах гроб, а вокруг стенали плакальщицы, не всегда скорбевшие с одинаковым тщанием: в зависимости от щедрости родственников умершего они рыдали навзрыд или же берегли слезы для более подходящего случая.

Замыкали процессию доктринеры, воспитанники сиротского дома. Коллегия Сан-Ильдефонсо для доктринеров, как называли детей-сирот, находилась на улице Сан-Франсиско и принимала на попечение детей в возрасте от семи до девяти лет, оставшихся без родителей; в Мадриде этих сирот называли «детьми Доктрины» или «доктринерами». Их литании звучали на всех торжественных процессиях: дети сами должны были зарабатывать себе на пропитание, участвуя в общественных мероприятиях, например скрашивать своим присутствием последний земной путь усопшего, которому предстоял Страшный суд.

Позади, наступая им на пятки, следовали участники шествия публичного позора. Глашатай выкрикивал имя женщины, виновной в двоемужии, а также объявлял о каре за упомянутое преступление: сто ударов плетью и позорное шествие. Обвиняемая – обнаженная пожилая женщина, чья иссохшая плоть не предполагала ни двоемужия, ни иных плотских прегрешений, – сидела верхом на осле; ее руки были связаны, а на голове красовался колпак.

Палач небрежно хлестал ее по спине, так что большинство ударов приходилось на бедное животное. И однако, осужденной приходилось несладко: помимо сыпавшихся на ее спину ударов, часть которых все-таки достигала цели, участвовавшие в шествии горожане швыряли в нее горох, червивые овощи, тухлые яйца и даже камни. К счастью для осужденной, они не отличались меткостью, и метательные снаряды по большей части попадали в бедного ослика, который нес свою наездницу по городским улицам. Уши его обвисли, а на морде было написано унылое смирение.

Хуан вынырнул из толпы и устремился по улице Пресьядос. Выйдя на площадь Санто-Доминго, он пробежал по улице Сан-Мартин до Ред-де-Сан-Луис, затем по Монтера, служившей ее продолжением, и через некоторое время вернулся на Пуэрта-дель-Соль. К тому времени от похоронной процессии и позорного шествия не осталось и следа, на площади воцарилось спокойствие, и он осмотрелся в надежде увидеть Матео. В этих местах обычно околачивались приезжие, становившиеся легкой добычей нищих и бродяг. Одни выпрашивали подаяние, другие добывали его самостоятельно. И в том и в другом Матео был настоящим докой: он частенько попрошайничал, изображая безнадежную хромоту, которая не мешала ему, улучив мгновение, стянуть кошелек, полный монет, и умчаться с ним быстрее борзой собаки. Однако мальчика не оказалось ни среди нищих, жалобно клянчивших подаяние у приезжих, ни среди тех, кто их обирал.