Книга Неглубокая могила. Лютая зима. Круче некуда, страница 157 – Дэн Симмонс

— Да и хрен с ним. У нас все равно достаточно оснований.

Брубейкер снова покачал головой.

— Тогда давай забудем про это дерьмо, – предложил Майерс. – Мы просто теряем гребаное время.

— Скажи это Джимми Хэтэуэю, – отозвался Брубейкер, напоминая о полицейском, убитом при невыясненных обстоятельствах четыре месяца назад. О возможной причастности к этому Курца Брубейкер знал только со слов Скэга, который упомянул, что Хэтэуэй, много лет являвшийся верной шавкой семейства Фарино, прослушивал телефонные разговоры Курца и следил за ним в ночь своей гибели. Хэтэуэй хотел тогда получить награду за голову Курца.

— На хрен Джимми Хэтэуэя, – сказал Майерс. – Мне никогда не нравился этот засранец.

Брубейкер покосился на напарника.

— Слушай, если Курц покинет штат, повяжем его за нарушение режима условно-досрочного.

Майерс указал на две машины перед ними.

— Покинет штат? Да этот говнюк даже не выехал из округа. Смотри, он только что повернул обратно к Гамбургу.

Брубейер закурил сигарету. Совсем стемнело, и преследовать Курца стало тяжело.

— Если хочешь с ним разделаться, – продолжил Майерс, – возьмем его завтра в городе. Подбросим ствол. Отметелим его хорошенько и передадим дело в суд.

— Ну да, – произнес Брубейкер. – Ну да. – Он свернул обратно на трассу 219, а затем на скоростную автомагистраль до Буффало.

Когда Курц убедился, что машина без специальной полицейской маркировки повернула обратно, он воспользовался объездным путем, чтобы добраться из Гамбурга до скоростной автомагистрали, взял билетик в будке у въезда на платную трассу, а потом еще проехал двести миль до Кливленда.

Врачебный кабинет доктора Говарда К. Конвея находился у него дома в старом районе неподалеку от центра города. Квартал был застроен большими викторианскими особняками, превращенными в многоквартирные жилища, и католическими церквями, которые либо не работали, либо закрылись на ночь. В старых районах города жителей итальянцев и поляков постепенно вытесняли чернокожие, а прихожане либо умирали, либо перебирались в пригород. Несмотря на новый стадион и музей рок-н-ролла, Кливленд, как и Буффало, по-прежнему оставался обветшалым, насквозь прогнившим индустриальным городом.

И если поместье Эмилио Гонзаги было полноценной крепостью, то дом Конвея с черным железным забором и зарешеченными окнами на первом этаже напоминал крепость в миниатюре. Свет горел только в одном окне на втором этаже. Надпись на вывеске гласила: «Доктор Г. К. Конвей, стоматолог». Курц открыл железные ворота, предполагая, что в тот же момент сработала сигнализация, и подошел к входной двери, около которой находились кнопки звонка и домофона. Он нажал на звонок и застонал в домофон.

— В чем дело? – Голос звучал молодо, слишком молодо для Конвея и как-то резко.

— Осень болит жуб, – простонал Курц. – Нувен вращ.

— Что?

— У меня штрашно болит жуб.

— Вали на хрен! – Домофон замолчал.

Курц нажал на кнопку звонка.

— Что?

— Осень болит жуб! – простонал Курц и громко захныкал.

— Доктор Конвей не принимает. – В домофоне раздался щелчок.

Курц восемь раз нажал на кнопку звонка, а затем и вовсе навалился на нее всем своим весом.

Послышались тяжелые шаги по непокрытой ковром лестнице, и дверь резко распахнулась, насколько ей позволила цепочка. Стоящий в дверях был таким здоровенным, что заслонил собой свет в прихожей. Весил он не меньше трехсот фунтов, на вид – лет двадцати с небольшим, кудрявый и пухлогубый.