Книга Рапсодия Богемской, страница 69 – Елена Дорош

А девочка не так проста. Умная девочка. На такую можно положиться, если удастся придумать, как вырваться. Второй раз это сделать будет труднее, но ведь он в отчаяние впадать не собирается, значит, шанс есть.

Даже не так. Вырваться надо обязательно. И он придумает, как это сделать. Другого выхода нет.

Только бы с мамой ничего плохого не случилось до его возвращения.

Кличку он получил, потому что внешне напоминал актера, сыгравшего этого нацистского гада в известном фильме. Квадратное лицо, тяжелый взгляд, изворотливый ум и беспощадность к врагам. Против погоняла он не возражал и со временем сам забыл, что зовут его Андрей Игнатьевич Мазуров.

Он всегда был уверен, что в жизни ему повезло лишь в одном — родиться в Питере. Город стал началом и концом всего, что было у него хоть сколько-нибудь светлого. Все остальное: алкоголик отец, равнодушная мать, злобные учителя в школе и вечная нищета — не принесло ему ничего, о чем стоило сожалеть и печалиться.

Питер, следовавший только ему ведомым законам и сам решавший, каким быть в каждый миг, представлялся мальчишке существом, живущим так, как хотел бы жить он. Иногда даже представлял себе, как думает город, как поступил бы в том или ином случае, и это всегда помогало принять верное решение. Казалось, ничто не сможет оторвать их друг от друга, но однажды это случилось. Из-за равнодушия и подлости ментов он сел по малолетке, но даже в тот час, когда судья зачитывала приговор, думал о том, как вернется в свой город, а значит, к себе самому. Тому, каким его знал только Питер.

На зоне эту мечту убили. Примерно в середине срока добавили еще за поножовщину, а потом пошло-поехало. Через двенадцать лет неволи он сказал себе, что вернется в Питер любой ценой и не тем наивным глуповатым подростком, которого подставили кореша и не пожалели следователи, все прекрасно понимавшие, но торопившиеся передать дело в суд до майских праздников, чтобы получить премию и хорошенько гульнуть. Он вернется сильным настолько, чтобы стать равным своему кумиру — гордому Санкт-Петербургу.

Он стал Борманом, а это значит, его боялись и уважали, ему подчинялись и ненавидели, ему многое было подвластно в той среде, где теперь он был на равных с самыми важными людьми. Борманом его прозвали еще и потому, что доверили один из общаков и, надо сказать, не прогадали. Он слыл за оборотистого и удачливого дельца, умел прокрутить денежки, получив барыши, которые другому и не снились. Кроме того, не был хапугой и лишнего себе никогда не брал. Это ценили, поэтому именно он возглавил в девяностых группу, поставленную на алмазы.

В Перми он не прижился. Да, в общем-то, и не собирался. Городишко казался ему занюханным и жалким. Наверное, в его душе просто не было места для другой любви.

Порученное дело Борман, однако, повел умело. Он был хитер, к тому же острожен, но при этом умел работать быстро. Организовал все за год, и несколько лет цепочка работала безукоризненно. Правоохранительные органы, даже если и подозревали что-то, ухватиться за ниточку не могли. Через несколько лет авторитет Бормана подскочил до небес, и он уже почти видел себя шагающим по Дворцовой с папироской в зубах, как вдруг пришел «нежданчик».

Звали «нежданчика» Дима Вельский, и был он из тех, кого Борман не привык брать в расчет. Как оказалось, зря.