Книга Глубина, страница 170 – Крейг Дэвидсон

Фонарик остервенело заметался. Свет выхватывал то одну, то другую подробность.

Перед Люком развернулась сцена из ночного кошмара.

Темная буханка, свисающая с улья на полоске жилистого мяса.

Отблеск кости, сияющей бредовым сапфирово-синим цветом.

Розовая бороздчатая сфера, пульсировавшая, когда на нее падал свет.

И много всего другого. Много такого, что было хуже, чем уже увиденное.

«Сынок, ну ты же хотел посмотреть? Ну вот, смотри. Ты доволен? Ты РАД?»

Наконец свет упал на шар, кишащий пчелами. Он выступал из улья на несколько футов выше головы Люка. Сначала Люк понятия не имел, что видит: может быть, дно широкогорлого стакана? Пчелы любовно хлопотали над ним. Возможно, их спугнул выдох; в общем, они почему-то поднялись в воздух, готовясь заняться другими делами.

Давай поцелую.

Непрошеная фразочка всплыла в памяти Люка, пока его глаза упивались бредом органических форм, возведенным здесь в ранг овеществленной декадентской поэзии.

Он вспомнил, что Эбби говорила это Заку всякий раз, когда тот обдирал коленку или ушибал палец. Как будто обычный поцелуй мог исцелить все раны…

Не волнуйся, Элис. Давай поцелую! Один поцелуйчик – и все будет хорошо…

Ее шея выпирала из улья, оплетенная макаронинами засохшего сиропа. Лицо покрыли вертикальные и горизонтальные разрезы, сошедшиеся на носу. Кожа была содрана четырьмя треугольными лоскутами, растянута и закреплена струпьями на выступах сот. Скальп был разрезан посередине и отодран толстыми складками; каждую складку к улью притягивала тонкая металлическая арматура – кажется, раньше это были лабораторные пинцеты доктора Уэстлейка. Оголенная черепная кость отсвечивала тусклым меловым оттенком.

Тело Элис было разорвано на части и развешано по всему улью. Люк понял это, даже не видя всех доказательств. Руки, ноги, вены, сухожилия причудливо вплелись в соты, и все эти неожиданные места стыков обхаживали и обрабатывали усердные рабочие пчелы. И Люк мог только надеяться, что Эл умерла до того, как это с ней сделали.

Конечно же, стоило ему взлелеять эту надежду, как женщина открыла глаза – ужасно белые на контрасте с краснотой освежеванного лица. Она встретилась взглядом с Люком и кое-как улыбнулась перетянутыми губами. Во рту у нее не осталось зубов; улыбка вышла достойной новорожденного.

Видя это, Люк даже не чувствовал страха. Страх отключился внезапно – контур, что отвечал за него, разомкнулся. Люк не ощущал ничего, кроме невыразимого отчаяния. И оно, отчаяние это, было по-своему гораздо хуже страха.

Жужжание становилось все громче, голоднее. Шепотки штурмовали слух Люка. Пчелы ловко огибали его голову, но иногда ненадолго присаживались на уши и волосы. Они ползли по заголенному черепу Эл, скребя усиками по кости. Элис откинула голову назад, раззявив рот, будто в приступе веселья. Лоскуты ее скальпа угрожающе натянулись на металлических распорках.

Люк крепко стиснул в руке скальпель и сделал шаг к Эл. Будто распознав его намерения, пчелы ринулись ему в лицо. Их крылья оставляли тонкие порезы, как бумага. Люк разогнал их, поймал одну в захват и швырнул на пол. Пчела взвизгнулаперед тем, как ботинок расквасил ее, и улей ожил. Трутни высыпались из него, толстые тела вылезали из сот.

Люк решил убить Элис. Перерезать ей горло одним быстрым боковым движением, тем самым выпустив кровь. Если эти поганые твари убьют его за это, так тому и быть. Но Люк избавит Эл от мук до того, как они смогут свалить его.