Книга Глубина, страница 25 – Крейг Дэвидсон

— Мы думали спуститься. Может, он сорвался, верно? Но в последние несколько недель спуститься туда было не так-то просто. Много подводных возмущений. Самое серьезное – кольцевое течение, расположенное прямо над впадиной.

— Кольцевое течение?

— Подводный торнадо, если угодно. Водоворот, всасывающий в себя миллиарды тонн воды и создающий воронку. Мы отправили туда беспилотник снабжения на прошлой неделе; водоворот поймал его, закрутил и разбил о стену впадины.

— И вы ожидаете, что я спущусь туда?

— Течение ослабло два дня назад. Море снова успокоилось… В общем, мы туда не спустились по двум причинам. – Эл загнула палец. – Первая – из-за кольцевого течения. Ну а вторая… вторая – ваш брат. – Женщина загнула еще один палец. – Он, хоть и поддерживал связь гораздо реже положенного, заявил, что критических проблем на станции нет, ситуация может быть классифицирована как удовлетворительная, а это еще не повод бить в набат. Затем сегодня утром «Челленджер-4», пристыкованный к «Триесту» аппарат, начал подъем. Уэстлейк был на борту. Как ему удалось заставить подводную лодку работать – неизвестно. Никто не учил его эксплуатировать подобный класс аппаратов. Так или иначе, во время подъема Уэстлейка с глубины произошло несколько неприятных инцидентов. Во-первых, мы потеряли всякую связь с «Триестом». Канал накрылся – или кто-то вывел его из строя. Во-вторых, почти все камеры перестали давать картинку. До этого пара-тройка ломалась, но тут вышел из строя целый кластер, и не один. Может быть, это техническая проблема. Серьезный сбой в сети. Или кто-то там внизу захотел их выключить?..

«Кто-то или что-то», – пришла на ум Люку иррациональная мысль.

— Кое-что еще случилось, пока Уэстлейк поднимался. Случилось с ним самим, и только он сам мог с собой это сделать. – Пальцы Эл тверже стиснули ручку хранилища, и на ее виске тревожно забилась жилка.

— Я готов смотреть, – бросил Люк.

Не говоря больше ни слова, она открыла дверь.

Поначалу Люк даже не понял, на что смотрит. Разум отказывался воспринимать увиденное, поскольку оно не соответствовало никаким прежним представлениям о человеческой форме.

Голое тело доктора Уэстлейка представляло собой раздутую массу рубцовой ткани. Все оно было в шрамах – опухшая, нелепая пародия на человеческую форму.

Казалось, будто Уэстлейка обернули в розовые эластичные бандажи. Одни были тонкие, как медные проводки, другие – толщиной с садовых ужей. Одни – волокнистые, как корабельная оснастка, другие – монолитно-глянцевые, как офисная бумага. Все эти раны зловеще перекрещивались, представленные в ужасающем, тошнотворном изобилии. В любой момент та кожа, что уже зажила, казалось, могла лопнуть – тогда лохмотья плоти вспучатся и попрут наружу этакой кошмарной мясной пастой, еще больше обезобразив и без того дико искалеченное тело.

Уэстлейк был согнут в три погибели. Его конечности были так вывернуты, что даже смотреть на них было больно. Биолога сильно покорежило – пузырьки азота скопились в его крови, ломая кости.

Люк хотел отвернуться, но не мог.

Сильнее всего досталось лицу Уэстлейка. В других местах шрамы, казалось, были нанесены как попало, но те, что на лице, выглядели куда более продуманно. Они были нанесены с особой тщательностью. Его глаза запечатало внутри опухших комков плоти; Люк решил, что на ощупь они как мячики из индийской резины, и каждый – такой огромный, что выступает из загубленного гобелена лица ученого, точно спелая слива. Губы Уэстлейка, будто пропущенные через шредер, плохо срослись – плоть верхней перепуталась с тканями нижней, и получился один толстый неравномерный рубец, задранный кверху в вурдалачьей гримасе. Ноздри биолога выглядели как перья – изрезанная кожа обнажала белые, как воск свечи, носовые пазухи.