Онлайн книга «Твоя последняя ложь»
|
Нахожу Мейси под кроватью, широкой двуспальной кроватью в гостевой комнате, куда никто никогда не заходит. — Мейси, – уговариваю я ее, опускаясь на четвереньки, чтобы посмотреть ей в глаза, – пожалуйста, вылезай! Но она утыкается лицом в ковер и плачет. — Нас ждет дедуся, – напоминаю я. – Ну пожалуйста, Мейси! Пожалуйста! Сделай это ради дедуси. Чего я не делаю, так это не спрашиваю ее, что ее так испугало, – и без того это знаю. Не говорю ей, что все будет хорошо, поскольку не уверена, что это так. Я повышаю голос и требую, чтобы она вышла, а когда она этого не делает, начинаю умолять. Предлагаю угощения, угрожаю. А когда опять ничего не получается, ложусь возле кровати на пол, дотягиваюсь до нее и пытаюсь вытащить силой, и моя Мейси заходится от крика – на сей раз не от страха, а от боли. Я делаю ей больно. Она рыдает, говорит, как ей больно, что мама сделала ей больно, и я говорю ей, что мне жаль, что маме очень жаль. Но все это без толку, Мейси по-прежнему крепко засела под кроватью. Я хочу сказать ей, что она ошибается насчет машины, что за ней и Ником не ехал никакой плохой человек в черной машине. Я уверена, что сам Ник был этим плохим человеком, но я по-прежнему в замешательстве. Ник убил сам себя или кто-то сделал это за него? Я должна знать, потому что чувствую, что неопределенность постепенно сводит меня с ума. То, что мне требуется, – это какое-то логическое завершение. Мне нужно наконец поставить точку. Больше чем через полчаса мой отец звонит еще раз, гадая, куда я запропала. Выскальзываю из комнаты, достаю свой сотовый и отвечаю на звонок. — Я-то думал, что ты уже здесь, – говорит он мне, и мне приходится признаться, что Мейси забилась под кровать и не выходит. В голосе у меня паника, когда я сообщаю ему это, усталая, раздраженная, задыхающаяся, а на заднем плане тихо скулит Феликс. Она умная девочка, моя Мейси, – прячется под кроватью, потому что знает, что я научилась вынимать штыри из дверных петель. Ник знал бы, что делать. Ник проскользнул бы своим крупным телом под металлическую раму кровати и присоединился там к Мейси или приподнял бы эту раму вместе с пружинным матрасом одной рукой, и ситуация разрешилась бы смехом, прежде чем они начали строить крепость из одеял, простыней и подушек, которые теперь беспорядочно разбросаны по всей гостевой спальне. Но только не я. Я могу только умолять. — О Кларабель… – сочувственно произносит мой отец, и мы с ним решаем поменяться местами. Он приедет, чтобы выманить Мейси из-под кровати, а я буду смотреть в затуманенные глаза женщины, которую когда-то знала. * * * Войдя в родительский дом, вижу, что моя мать развалилась в кресле, а Иззи рядом с ней красит ей ногти в вишнево-красный цвет. Иззи с сочувственной улыбкой смотрит на меня из-под тяжелых век. У нее большой бюст и слой жирка вокруг талии, хотя ноги, выглядывающие из-под джинсовой юбки, непропорционально тонкие, как у жирафа. Моя мать, урожденная Луиза Берн, была единственным ребенком ирландских родителей, от которых мы с Мейси унаследовали зеленые глаза, рыжие волосы и лица, усыпанные веснушками. Она вышла замуж за моего отца более тридцати лет назад: он был бывшим руководителем среднего звена, а она – счастливой домохозяйкой, из тех женщин, которые способны сделать все что угодно после часа-другого сна и чашки хорошего чая. Поначалу ее деменция развивалась медленно, но в последующие годы отдельные эпизоды забывчивости переросли в нечто гораздо более серьезное. |