Книга Твоя последняя ложь, страница 131 – Мэри Кубика

— Ты помнишь Мейси? – спрашиваю я у матери, но она не отвечает, уставившись на карниз для штор у меня над головой, и в конце концов я сдаюсь.

— Она почти всегда такая, – говорит Иззи, чтобы подбодрить ее, и все же меня беспокоит, что Иззи знает мою маму лучше, чем я. – Не особо разговорчивая.

— Знаю, – говорю я.

Сейчас моя мать даже не помнит, что у нее деменция. Это благо, я полагаю, – побочный эффект того, что она находится на поздней стадии этой ужасной болезни. Провалы в памяти – только часть этого. А еще она стала крайне раздражительной и несдержанной, способна вдруг неожиданно взбеситься, проклиная все на свете и разражаясь слезами, – и это моя мать, которая некогда была донельзя неконфликтным человеком. Теперь она беспрекословно сидит, откинувшись на спинку кресла – в свои пятьдесят пять лет она выглядит на все семьдесят пять, – позволяя сидящей рядом женщине расчесывать себе волосы, а я сижу на краешке дивана и наблюдаю за происходящим. Иззи назубок знает манеру поведения и все странности моей матери, поэтому способна заранее предсказать, когда та, к примеру, попросит чаю, а потом откажется его пить или примется читать газету вверх ногами. Кажется, что Иззи раньше моей мамы знает, когда та встанет с кресла, начав бесцельно расхаживать по комнате, и какой бессмысленный путь она выберет. Иззи все время на два шага опережает ее, подбирая сброшенные диванные подушки, чтобы она не споткнулась.

И тут, к моему ужасу, моя мать наконец возвращается на свое место и, благоговейно глядя на Иззи, говорит ей:

— Клара, детка, будь хорошей девочкой и принеси мамочке тапки. У меня замерзли ноги.

А Иззи смотрит на мою мать и на ее ноги, уже обутые в нескользящие замшевые тапки-сабо с роскошной меховой подкладкой внутри, и говорит:

— Тапки уже на вас, лапочка, – после чего тянется к своему медальону с надписью «Иззи», однако рука ее остается пустой. Цепочка на месте, но медальона нет. Тот бесследно исчез, как и множество других вещей, пропавших без вести в этом доме.

Но Иззи не теряется. Вместо этого говорит моей матери:

— Я Иззи, – и наклоняется, чтобы заглянуть ей в глаза. – Помните, Луиза? Иззи. А Клара вон там, – добавляет она, указывая на меня.

Но помнит ли это моя мать или нет, понять невозможно.

— Не принимайте это близко к сердцу, – говорит мне тогда Иззи, улыбаясь своей ободряющей улыбкой, призванной поднять мне настроение.

Хотя, конечно, сделанного не воротишь. Я воспринимаю это очень близко к сердцу, зная, что наверняка чувствует мой отец, когда моя мать смотрит на него и начинает звать на помощь, уверяя всех, что в ее дом пробрался чужой человек, грабитель – имея в виду моего отца. Насколько одиноким он наверняка себя чувствует… Убитым горем и одиноким.

— Бо́льшую часть времени она и меня тоже не узнаёт, – говорит Иззи и уходит, чтобы вскипятить воду для чая, любимого маминого эликсира. В дверях приостанавливается и говорит мне: – Она и сейчас меня не узнаёт. Думает, что я – это вы.

Я знаю, что у нее добрые намерения, что это должно заставить меня почувствовать себя лучше, и все же это довольно жалкий утешительный приз. Смотрю ей вслед и вижу в ней что-то невесомое, хотя Иззи отнюдь не маленькая. И все же она кажется какой-то легкой, воздушной, беззаботной, словно и не затронутой всеми этими невзгодами в ее жизни – безвременной кончиной ее собственных родителей, ответственностью за младшую сестренку, – в то время как я полностью подавлена своими переживаниями, отчего чувствую себя похороненной заживо.