Книга Твоя последняя ложь, страница 135 – Мэри Кубика

Мейси в соседней комнате, смотрит телевизор. Не знаю уж, как это вышло, но ее больше нет под кроватью в гостевой спальне. Она давно уже вылезла оттуда, лицо ее освещено искусственным светом, а на губах улыбка – адресованная не мне, а персонажам в телевизоре. Мейси прижимает к себе своего потрепанного плюшевого медведя; одно из его ветхих ушей, мокрое от слюны, засунуто ей в рот. Она не видит, как я прохожу мимо. Глажу ее по голове, говорю «привет». На полу, на одеяльце ручной вязки, спит Феликс.

— Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я у отца, стоя на кухне, хотя прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Когда мой отец приехал, чтобы занять мое место, и взял на себя задачу выманить Мейси из-под гостевой кровати, я не сообщила ему, почему она там оказалась и что именно вызвало у нее такое нервный срыв. Просто сказала, что она залезла под кровать и не выходит, и он приехал, сделав вид, будто со стороны Мейси имеет дело с обычным непослушанием, а не с тем, чем это было на самом деле, – страхом.

— У тебя какие-то неприятности, о которых я не знаю? – спрашивает отец, ставя пустую коробку из-под макарон на столешницу, и смотрит мне в глаза, прежде чем я успеваю быстро отвести взгляд. Я не могу встречаться взглядом с отцом. Только не сейчас.

— Ты можешь рассказать мне, Кларабель, – говорит он. – Можешь рассказать мне все как есть.

Я тут же задаюсь вопросом, что же такого Мейси сказала моему отцу, что навело его на мысль, что у меня какие-то неприятности – что у нас какие-то неприятности. Лезу в шкафчик и начинаю вытаскивать оттуда миски и тарелки – для макарон, которые мой отец готовит нам на ужин. Шкафчик древний, отреставрированный, он достался нам от бабушки и дедушки Ника. Когда его привезли, выглядел он не очень, но мы его почистили, отшлифовали, покрасили, так что шкафчик стал как новенький. Это был его второй шанс, новая жизнь.

— Нет у меня никаких неприятностей, – бормочу я, хотя, по правде говоря, сомневаюсь, что это так.

Отец пристально смотрит на меня, ожидая продолжения, и я понимаю, что моего первого ответа оказалось недостаточно. Ему нужно нечто большее, чем неохотное «нет». В руке у него деревянная ложка, и он медленно помешивает макароны.

— Что тебе рассказала Мейси? – спрашиваю я, и отец признается, что Мейси поведала ему не так уж много – в отличие от той околесицы, которую она тихо несла под кроватью, поминая какого-то «плохого человека» и вновь и вновь взывая к Нику. Вылезла она из-под кровати только благодаря обещанию попкорна и «Губки Боба», после чего Мейси, мой папа и Феликс уютно устроились в кресле в гостиной и стали смотреть телевизор. Она больше не произнесла ни слова, а отец не спрашивал, уверенный, что, если затронуть эту тему, она опять отправится прямиком под кровать.

— Какой еще плохой человек? – спрашивает он меня в упор, а я заставляю себя улыбнуться и говорю ему, что нет никакого плохого человека. Что это всего лишь игра воображения.

— Ты все еще не рассказала ей про Ника? – спрашивает он, и я качаю головой и говорю, что нет.

— Ох, Кларабель… – отзывается он. – И почему же?

Я хочу все рассказать своему отцу. Хочу рассказать ему обо всем: о ночных кошмарах Мейси, о детективе Кауфмане и о том, что Ника, вероятно, преследовали – что он был убит, что его смерть на самом деле была убийством. Хочу рассказать ему о Мелинде Грей и Кэт; хочу рассказать о Конноре. Я хочу обо всем этом рассказать своему отцу. Свернуться калачиком у него на коленях, как это делала в детстве, и признаться ему, что мне тоскливо и страшно, что я совершенно ничего не понимаю. Но вспоминаю, как Эмили отшатнулась от моего признания, как недоверчиво блеснули ее глаза, – и понимаю, что не могу этого сделать. Не знаю, что со мной будет, если мой отец тоже отвернется от меня.