Книга Твоя последняя ложь, страница 51 – Мэри Кубика

Паркуюсь на стоянке и захожу внутрь. Стою перед большой регистрационной стойкой, словно где-нибудь в поликлинике или в банке, и когда якобы секретарша в полицейской форме спрашивает, чем она может мне помочь, отвечаю, что мне нужно поговорить с кем-нибудь из детективов. Она говорит, что ко мне скоро подойдут. Здесь есть стулья для ожидания, черные мягкие стулья с прочным стальным каркасом. Жутко неудобные.

Почти пятнадцать минут прождав детектива Кауфмана, наконец слышу звук его шагов. Мужчина он сравнительно невысокий – пять футов и девять или десять дюймов ростом^[25], так что, когда я встаю со стула, наши глаза оказываются на одном уровне. Волосы у него цвета воронова крыла, с вкраплениями седины, и хотя подстрижены довольно коротко, видно, что они слегка вьются, волной зачесанные назад над карими глазами. Бородка и усы хорошо ухожены, подстрижены и расчесаны, тоже с проседью. Цвет лица у него смугловатый, а на лице – мрачное, хмурое выражение.

Я никогда еще не видела этого человека. Когда патрульные в форме сообщили мне, что мой муж мертв или умирает, никого из детективов в больнице не было, потому что тогда было нечего расследовать. Все было и так ясно. Человек ехал слишком быстро, слетел с дороги и врезался в дерево. Дело закрыто.

Но теперь это может оказаться чем-то бо'льшим.

Детектив Кауфман провожает меня в маленькую комнату и приглашает присесть на жесткий пластиковый стул. Я следую за ним по пятам, прислушиваясь к одинокому поскрипыванию пары кожаных ботинок. Комната напоминает мне офисную кухоньку – с круглым столом на четверых и четырьмя жесткими пластиковыми стульями. Синими. Стены из шлакоблоков выкрашены в синий цвет, что-то вроде ляпис-лазури. Потолок выложен металлическими решетками и декоративной плиткой, время от времени перемежаемыми пластиковыми световыми панелями, которыми тут все и освещается – окна отсутствуют. На столе стоит немытая капельная кофеварка «Кёриг», рядом микроволновка, забытая бумажная тарелка, а на полу – кулер для воды без воды. Пластиковая бутыль в нем абсолютно сухая.

— Я Клара Солберг, – говорю я, опускаясь на синий пластиковый стул, и он отвечает мне, что знает, кто я такая. Это могло бы заставить меня покраснеть, но этого не происходит. Я уже прошла тот этап в своей жизни, когда смущаешься и с поводом, и без повода. Мой муж мертв. Я больше ничего не чувствую, кроме горя.

— Мой муж, – продолжаю я, словно вообще его не слышу, – погиб на Харви-роуд. Семь дней назад.

— Я знаю.

В нашем городке почти сорок тысяч человек – место не из тех, где все друг друга знают. Но в век социальных сетей новости распространяются быстро. Редакция местной газеты попросила у меня фотографию Ника, чтобы разместить в своем новостном блоке: «В результате ДТП на Харви-роуд один человек погиб». Я безуспешно пыталась найти фотографию одного только Ника, но все, что смогла отыскать, – это те, на которых мы с ним вместе. Мы с Ником стоим на известняковых утесах государственного парка Пенинсула, любуемся холодным зеленым заливом; на вершине башни Игл, наслаждаемся видом; катаемся на байдарках. Меня просили прислать семейные фотографии, которые могли бы вызвать сочувствие и симпатию и повысить рейтинги и продажи, но мне не слишком хотелось, чтобы на черно-белой газетной полосе появилось лицо Мейси, заставляющее кого-то грустить. Я вообще не слишком-то заинтересована в том, чтобы образ Мейси стал достоянием общественности – по какой угодно причине, а уж тем более для того, чтобы раструбить на весь мир, что ее отец погиб.