Книга Мне уже не больно, страница 101 – Лили Рокс

— Солнышко, прости меня. Я даже не могла подумать, что это так подействует на тебя. Прости, прости, — шептала Надежда Александровна, явно сокрушаясь.

Она быстро убрала бананы обратно в пакет, как будто этим могла стереть мою панику, и просто осталась сидеть рядом. Мягко поглаживала мою руку, пока мои всхлипы медленно стихали. Мы сидели молча, но ее присутствие постепенно вытягивало меня из этого кошмара.

Даже когда меня перевели из реанимации в кардиологическое отделение, Надежда Александровна не перестала приходить. Она не верила моим словам о том, что я хорошо питаюсь в столовой, и каждый раз приносила с собой еду, заставляя есть прямо при ней.

— Давай, хоть немного, — мягко настаивала она, как только я пыталась отказаться.

Ее внимание и забота не оставляли мне выбора, и я подчинялась, отщипывая от булочки или принимая несколько ложек пюре, хотя аппетита не было.

Надежда Александровна не была моим единственным посетителем. Пару раз приходила тетя, младшая сестра отца. Несмотря на свои годы, она выглядела постаревшей, словно жизнь прошла по ее лицу катком. Лицо ее было желтоватым, иссушенным, морщинистым, как пергамент. Глаза, маленькие и бегающие, всегда подозрительно следили за мной из-под нависших век, как будто выискивали что-то, что можно бы было упрекнуть.

— Горе-то, горе какое… Вот беда… Она покачивала головой, тяжело вздыхала и приговаривала:

— Теперь я не оставлю тебя. Кто ж, как не я, твоей опорой станет? Родня-то у тебя осталась только я. Ее руки заламывались в театральном жесте, словно она была глубоко сокрушена, но я не ощущала от нее ни капли настоящего сострадания. В какой-то момент она, как будто для успокоения, заявила:

— У меня есть бабушка, — возразила я, чувствуя, как внутри все напряглось.

Тетя всхлипнула и, вытерев воображаемую слезу краем черного платка, наконец заговорила:

— Ты что, не знаешь? Ее больше нет. — Она драматично вздохнула, а я замерла, не веря своим ушам.

— Нет, это неправда! — начала я качать головой, не в силах принять услышанное.

— Ой, милочка, правда, правда… — начала тетя Вера, глядя на меня с притворной заботой. — Как только ты не вернулась, бабушка сразу в полицию пошла. В розыск тебя подала. А там ей все и рассказали. Сердце у нее не выдержало…

Она театрально вздохнула, словно разыгрывала свою роль, хотя на ее лице не было ни тени искреннего сожаления. Казалось, что ей это было совершенно безразлично, просто повод для очередного «ох».

— Инфаркт у нее, прямо на остановке. Сердце прихватило. В больнице всего два дня пролежала — и все… Умерла, — продолжила она с таким видом, будто говорила о чем-то совсем обыденном. — Похоронили ее скромненько, конечно, как могли. Ты же знаешь, у нас с деньгами туго, на смерть она не копила. Все на тебя тратила, на себя ничего не оставляла.

Ее слова казались пустыми, но каждый ударялся в сердце, словно маленький молоточек, разрывая меня изнутри.

Мир вокруг меня вдруг начал шататься, как будто стены сами по себе ожили и стремительно надвигались. «Ее больше нет» — эти слова отдавались эхом в ушах, словно чья-то злая насмешка. И с каждым повторением это казалось все реальнее, все ближе. Потом все стало словно сжиматься вокруг, пока тяжелый потолок не обрушился на меня, давя и погребая под своей тягостью.