Книга Мне уже не больно, страница 184 – Лили Рокс

— Думаешь, рукоприкладством можно убедить? — с усмешкой спросила я, потирая затылок. — Аргументы Лазарева оказались куда более железными, хотя он не сказал мне ни слова. И ручищами своими не махал, — я кивнула на решетки на окне.

— Он не плохой мужик… Где-то глубоко в душе, — задумчиво произнесла Лана, прикрывая глаза.

— Но все равно, я не хочу с ним спать, — почти шепотом выдохнула я, чувствуя нарастающее осознание, что это желание уже мало что значит.

— А с кем хочешь? — Лана хитро прищурилась, улыбнувшись насмешливо.

— Ни с кем не хочу, — огрызнулась я, отворачиваясь.

Лана неожиданно опустила взгляд и тихо, с горечью добавила:

— А я тоже не хочу с Лазаревым. Он извращенец. Каждый раз, когда я сплю с ним, я чувствую, что изменяю не только Олегу, но и самой себе. Своим идеалам, чувствам, своим представлениям о светлом и чистом. Он ведь меня тоже… Туда, сзади… У него фишка такая, любит, чтобы поуже было…

Ее слова повисли в воздухе, словно тяжелое облако. Мы обе молчали, чувствуя, как каждый из нас загнан в угол собственных обстоятельств.

* * *

Лазарев все чаще приглашал меня к себе по вечерам, якобы просто посмотреть телевизор. Не тот огромный, что висел на стене внизу, а скромную плазму в его спальне. Он сам устраивался на кровати, подложив под спину подушку, напяливал на нос очки, открывал ноутбук и погружался в работу. Перед этим кивал мне, указывая на место рядом с собой.

Мне приходилось ложиться под бок на смятую кровать, все еще хранившую запах недавнего секса, и смотреть в экран телевизора. Иногда он отрывался от ноутбука, чтобы прокомментировать происходящее на экране, не отрываясь при этом от работы. Я мямлила что-то в ответ — в основном невнятные междометия, на которых подобие диалога заканчивалось. В конце концов я засыпала, а среди ночи просыпалась от его раскатистого храпа. После этого сна уже не было — я лежала неподвижно, не решаясь уйти, зная, что он заметит и притянет обратно своей тяжелой рукой.

Утром, даже когда мне удавалось уснуть в своей комнате, он неизменно вытаскивал меня из постели и тащил завтракать. По его представлению, это, видимо, и была забота. Хотя для меня настоящей заботой было бы, если бы он дал мне просто выспаться. Но надо отдать ему должное: больше он ко мне не приставал, если не считать какого-то смазанного, скорее всего, по его мнению, отеческого поцелуя в щеку перед уходом.

Мне становилось все яснее — Лазарев всерьез взялся за меня. Он не спешил и действовал настойчиво. Нанял репетиторов, которые приезжали через день. Сказал, что это по настоянию Ангелины, которая, по его словам, прожужжала ему все уши, что мне необходимо доучиться.

Я понимала — он строит для меня клетку, замаскированную под заботу и якобы отцовскую опеку.

Лана с каждым днем становилась все мрачнее. Ее взгляд часто застывал на каком-то предмете, словно она проваливалась вглубь собственных мыслей, и только спустя время она "оттаивала", возвращаясь к жизни и ведя себя как обычно. Но я видела, что это только внешняя маска. В глубине души она, кажется, реально ощущала, что ее дни в этом доме почти сочтены. Лазарев уже не проявлял к ней того интереса, что раньше.

Я боялась, что ее страхи небеспочвенны, что ее вот-вот отправят куда-то, а еще больше я боялась, что она погрузится в глубокую депрессию. Поэтому я старалась проводить с ней как можно больше времени. Неважно было, о чем говорить, о чем молчать — просто быть рядом. Я приносила к ней учебники, пытаясь читать, но постоянно отвлекалась, чтобы посмотреть на нее. Бывало, я приходила к ней с ежедневником, ее подарком, и рисовала ее портреты. Я хотела запомнить ее, сохранить ее образ, если вдруг она окажется права, и я больше никогда не увижу ее.