Книга Мне уже не больно, страница 69 – Лили Рокс

На крышках гробов прикреплены их фотографии — последние напоминания о том, что когда-то они были живыми. Эти образы — все, что осталось от тех, кого я любила. Но гробы никогда не открывали. Ни когда их привезли домой и поставили на кривые табуретки, ни когда пришел толстый священник с желтой бородой, одетый в черную рясу и странную шапочку, чтобы провести обряд. Он говорил слова, которые я не понимала, и его голос был чужим и неприятным.

«Почему они закрыты?» — думала я тогда. Мне сказали, что тела сильно обгорели, что их нельзя показывать никому. Что это слишком ужасно. Но в глубине души я не верила. Гробы казались пустыми. Я стояла там, перед ними, и чувствовала, что все это неправда, что вся эта история про пожар — это лишь прикрытие. Их не сожгли. Их просто похитили. Я была уверена, что взрослые врут мне, что это проще — никого не искать и никому ничего не объяснять.

В тот момент я была так одинока, что даже холод не мог отвлечь от боли внутри. Я стояла на кладбище, окруженная могилами, но все равно чувствовала, что рядом никого нет. Никто не мог мне помочь.

Воспоминание накрыло меня, как волна, больно ударившая в самое сердце. Я вспомнила тот день, когда видела их в последний раз — такими живыми, веселыми, полными предвкушения праздника. Все казалось таким обычным тогда, словно мир еще не успел разломаться пополам.

Мама стояла передо мной в своем теплом пальто и белой пушистой шапке. Она всегда так заботилась о том, чтобы мне было тепло. Я помню, как ее руки обвили меня в крепкие объятия, и она поправила мой шерстяной шарф, который туго обмотала вокруг горла. Ее лицо было таким добрым, таким родным.

— Ну не обижайся, если бы ты не заболела, мы бы обязательно взяли тебя с собой, — ее голос был мягким и успокаивающим. Мама слегка наклонилась, улыбаясь, и добавила: — Мы пообещали кумовьям, не можем их подвести, ты же понимаешь?

Я кивнула, но внутри было горько оттого, что не смогу пойти с ними. Мама снова коснулась моего шарфа, будто это могло меня утешить.

— Дрова не забудь подкладывать, а то замерзнешь, — ее голос был теплым, но уже торопливым, как у людей, спешащих на встречу.

Она наклонилась к моему уху и шепотом, от которого на миг стало щекотно, добавила:

— Подарок под елочкой, — ее дыхание согревало меня, но я чувствовала, как это тепло уходит вместе с ее уходом.

Отец уже нервничал, топтался у порога, подгоняя ее:

— Ань, ну ты скоро? А спиртное где? — его голос был громким, он всегда торопился.

— Я уже положила в сумку! — ответила мама, бросив быстрый поцелуй мне на щеку, и побежала к нему.

Я стояла, глядя им вслед, еще не понимая, что это прощание станет последним. Сразу после того, как они ушли, я побежала к елке, полная надежд. Мама сказала, что подарок уже там, и я уже давно мечтала получить масляные краски и настоящий холст. Мечта всей моей жизни была в этом подарке, я говорила о нем бесконечно, надеясь, что они услышат и исполнят это желание.

Но под елкой я не нашла долгожданного подарка. Вместо того, чтобы увидеть заветные краски, я обнаружила лишь простой полиэтиленовый пакет, набитый орехами. Грецкие орехи, которые можно было найти в любом дворе, и несколько дешевых карамелек. Их было много в нашем доме, слишком много. В этом пакете не было того, чего я так ждала. Только мандарины — несколько ярких, маленьких плодов, которые я тут же съела, разделив на дольки, обсасывая каждую до последней капли сока, прежде чем проглотить.