Книга Образцовый доктор, страница 35 – Татьяна Донченко

Я понимаю, он врач. Он должен просчитывать риски, принимать решения. Но я – мать. И для меня нет никаких рисков, которые можно сравнить с болью и страхом моей дочери. Сердце разрывалось на части от одной мысли о том, что ей снова придется пройти через это. Маленькое тельце, измученное операциями и капельницами… как она выдержит еще одну?

Кишечник не запускается… эти слова эхом отзываются в голове. Что это значит? Что будет, если они ничего не сделают? Страх парализовал, не давал мыслить здраво. Я пыталась ухватиться за слова поддержки Людмилы Дмитриевны о том, что это лечится, что они все сделают, как надо. Но страх сильнее разума.

Я сидела у кроватки моей девочки, смотрела на ее спящее личико и молилась. О чуде, о том, чтобы все обошлось, о силах, чтобы выдержать это испытание. Потому что я – мать. И я должна быть сильной ради нее. Даже если внутри все кричит от ужаса.

В течении часа дочку приготовили к новой операции. Новый укол сделали в ножку, а она даже не шелохнулась, только тихо простонала. Я смотрела на все это и понимала, что другого выхода нет.

Машулю опять перенесли на каталку и увезли к лифтам. Людмила Дмитриевна обещала быть все время с ней.

Во второй раз моя милая крошка через это проходит. И во второй раз я не могу быть рядом.

Села на пол там же, где и в первый раз.

Уже на слезы сил не было. Просто какое-то отупляющее онемение. Я смотрела на время и ждала.

Дочь увезли в операционную в час ночи. Я провела несколько часов в ожидании. Чем дольше тянулось это ожидание, тем темнее и страшнее становились мысли, рождающиеся в голове.

За окном медленно занимался рассвет, а на часах высвечивалось предательское «5:00».

Тишина больничного коридора давила, казалась зловещей и всепоглощающей. Лишь изредка ее разрывали приглушенные шаги врачей, спешащих медсестер, да скрип каталки, вывозящей очередного пациента из операционной.

Каждый раз, слыша этот звук, я подпрыгивала, как ужаленная, надеясь увидеть ее.

В этот раз это была Зоя, которую, наконец, прооперировали. Ее бледное лицо на мгновение заставило меня забыть о собственном горе, но лишь на мгновение.

Пять утра. А о моей девочке – никаких новостей. Я металась по коридору, мои шаги гулко отдавались в пустом пространстве.

И вдруг… лифт. Двери бесшумно раздвинулись, и из кабины вышел он – Алексей.

В слегка помятой одежде, словно только что сошедший с трапа самолета. Уставший, измученный, но такой… родной.

Он окинул взглядом коридор, и наши глаза встретились.

Не помню, как побежала к нему. Помню только, как мои руки крепко обхватили его, и слезы, горячие и безудержные, хлынули потоком.

Я уткнулась в его плечо, ища защиты и утешения в его объятиях. Он здесь. Он рядом! Теперь все будет хорошо.

Он здесь, настоящий, после командировки, которая показалась мне вечностью. Когда каждый вечер был пропитан тревогой за Машулю, когда она там, в операционной, его поддержка была нужна как никогда.

Я утонула в его объятиях, чувствуя, как все страхи и сомнения отступают.

Он обнимал крепко, надежно, как будто пытался вобрать в себя всю мою усталость и тревогу.

Он пах… Боже, как же я соскучилась по этому запаху!

Пять лет прошло, а его запах остался неизменным – смесь мужского парфюма, кофе, свежести ветра и чего-то еще, неуловимо родного и близкого.