Книга Моя. По праву истинности, страница 168 – Виктория Кузьмина

— Но однажды ты перестанешь, — продолжил он, перемещаясь к её шее, к тому месту под ухом, где стучал пульс. — Однажды ты проснёшься и поймёшь, что вся эта ярость… просто другая сторона того, что ты чувствуешь ко мне. Самой сильной, самой дикой эмоции в твоей жизни.

Он коснулся губами её ключицы, обнажённой сползшей бретелькой. Она вскрикнула, её тело выгнулось навстречу помимо воли. Нет. Нет, так нельзя. Это предательство. Предательство отца, клана…

Но её мысли тонули в ощущениях. В его прикосновениях, которые были и грубыми, и невероятно бережными. В его запахе, который стал для неё воздухом. В огромной, всепоглощающей правильности происходящего, против которой все её доводы были жалким лепетом.

Он медленно опустился на колени перед ней. В лунном свете, пробивавшемся сквозь ветви, он выглядел как древнее божество леса, пришедшее забрать свою жрицу. Его руки обхватили её бёдра, и он прижался лицом к её животу, к тонкой ткани майки.

— Я слышу, как бьётся твоё сердце, — проговорил он, и его голос, приглушённый её телом, звучал глухо и торжественно. — Оно бьётся для меня.

И затем он сделал то, от чего у неё подкосились ноги. Он мягко, но настойчиво заставил её опуститься перед ним на колени, на мягкий мох. Они оказались на одном уровне, лицом к лицу, в самом сердце спящего леса.

— Сейчас только мы, — сказал Мстислав, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было больше насмешки или животной страсти. Была невероятная, пугающая серьёзность. — И законы здесь — наши. Лесные. Истинные. Забудь на час о Бестужевых и Мори. Здесь есть только ты и я.

Он взял её лицо в свои огромные, тёплые ладони.

— И я спрашиваю тебя, Селеста. Только тебя. Ты хочешь, чтобы я остановился?

Это был последний бастион. Последняя лазейка. Всё, что от неё требовалось — сказать «да». Сказать, и он… она верила, что он отпустит. Сейчас, в эту секунду, в его глазах читалась готовность отступить, если это её истинная воля.

Но её истинная воля была разорвана на части. Страх кричал одно. Тело требовало другого. А душа… душа смотрела в его зелёные глаза и видела в них не врага, не похитителя, а спасение. От одиночества. От ледяного безразличия. От жизни, в которой её никогда не видели, а только оценивали.

Она не сказала «да». Она не сказала ничего. Медленно, будто преодолевая невидимую стену, она наклонилась к нему. И сама, своей волей, коснулась его губ своими.

Это был не поцелуй. Это была капитуляция. И начало войны одновременно.

В ответ он издал низкий, победный рык, глубокий, как стон земли. Его руки обвили её, прижали к себе, и на этот раз в его ласке не было места сомнениям или нежности. Была только яростная, всепоглощающая потребность, в которой тонули имена, кланы и весь остальной мир.

Лес стал их храмом, а ночь — единственным свидетелем того, как две враждующие крови, наконец, нашли друг друга в древнем, первозданном танце, который был старше любой вражды. Они были истинными. И против этого не было закона.

Он говорил прямо, без обиняков, срывая все покровы. Его слова падали, как камни, в тихий омут её отрицания, создавая круги на воде.

— Мы — истинные, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала не бравада, а нечто тяжёлое, неизбежное, как судьба. — И мне плевать на вражду между нашими кланами. Она закончится. Смолкнет перед тем, что есть мы. Я смогу защитить тебя. Даже от твоего отца, если придётся.