Книга Моя. По праву истинности, страница 181 – Виктория Кузьмина

Она сорвалась с места. Босиком. Вылетела на террасу. Даже не почувствовав, как отталкивается от пола. Ливень хлестнул в лицо ледяными бичами, ослепил. Промокший шелк штанов мгновенно прилип к ногам, мешая движению, но она не замечала. Где-то сзади, будто из-за толстой стеклянной стены, донёсся встревоженный голос Майи. Это не имело значения.

Она бежала. Трава резала ноги, гравий впивался в кожу, грязь хлюпала между пальцев ног. Дождь хлестал её, пропитывая насквозь, выравнивая серебристые волосы в сплошные мокрые нитки. Она бежала, не сводя глаз с той фигуры. И увидела, как фигура дрогнула. Сначала едва заметно, будто вековой дуб качнулся от урагана. Потом резко, стремительно. Он рванулся к ней. Не побежал — ринулся, стирая расстояние огромными, мощными шагами.

Их столкновение было необузданным, лишённым всякой грации. Он поймал её на лету, и сила его бега, сложенная с силой её отчаянного броска, едва не опрокинула их. Но он устоял.

Его руки.Огромные, шершавые, мокрые и горячие даже сквозь ливень обвили её талию, подхватили, вжали в себя с такой силой, что у неё хрустнули рёбра, и воздух с хрипом вырвался из лёгких.

Но на смену ему пришёл его воздух. Его запах, густой, концентрированный, настоящий. Запах выжившего. Запах дома.

Она издала звук, среднее между рыданием и воем, и впилась пальцами в его лицо. В жёсткую щетину, в глубокие, морщины у глаз, в мокрые пряди тёмных волос. Она тянула его лицо к своему, заставляя смотреть, узнавать.

— Сон, — выдохнула она, и слово вышло кровавым пузырём, разорвавшимся на губах. Глаза её пылали, залитые дождём и слезами. — Это сон. Если это сон… я убью того, кто разбудит. Убью.

Он не ответил. Его тёмно-зелёные глаза, такие знакомые и такие незнакомые, вобрали её в себя. В них не было безумия, не было той дикой ярости, с которой он уходил в ночь после боя.

В них была бесконечная, неподъёмная усталость. И под этой усталостью… тихое, неугасимое пламя. Он смотрел на неё, будто пил видом после долгой жажды.

Потом он прикоснулся губами к её губам.

Это не был поцелуй в привычном смысле. Вкус дождя, слёз, её крови от прикушенной губы и его. Тот самый, забытый и вечный вкус. Она ответила с той же немой яростью, вцепившись в него зубами, руками, всем телом, пытаясь впитать, вдавить в себя, сделать частью своей плоти, чтобы уже никогда не потерять.

Он оторвался, тяжело дыша, и, не говоря ни слова. Она для него словно не весила ничего. Он понёс её, прижимая к груди, в глубь леса, под спасительный полог старых кедров, где рёв ливня превращался в глухой, утробный шум. Она не отпускала, приникнув лицом к его шее, к тому месту, где пульсировала жила, и рыдала. Теперь уже беззвучно, сотрясаясь всем телом.

— Тише, — его голос прорвался сквозь шум дождя и её всхлипы. Он был низким, хриплым, изрядно потрёпанным, но в нём была несокрушимая твёрдость. — Тише, девочка моя. Всё. Я здесь. Я пришёл. Наш сын помог. Привёз.

Сын. Это слово, произнесённое им, ударило в неё с новой силой. Оно связывало разорванные концы времени в тугой узел.

Он нёс её недолго. Вышел на грунтовую дорогу, к новому внедорожнику. Одной рукой открыл дверь, усадил на переднее сиденье. И когда попытался отстраниться, чтобы обойти машину, её руки, будто стальные капканы, вцепились в его мокрую куртку.