Книга Моя. По праву истинности, страница 67 – Виктория Кузьмина

Его руки скользнули под кофту, и кожа под ними вспыхивала, словно от прикосновения раскаленного железа.

Он срывал с меня одежду, и я не сопротивлялась. Я тонула в этом огне. Его жаркий рот обжег грудь, и резкая, сладкая боль от укуса заставила меня выгнуться, издав тихий, постыдный стон. Не звук протеста, а звук капитуляции.

— Какая же ты сладкая, — его голос был хриплым рыком прямо в ухо, обжигая кожу. — Сука… Я сейчас от одного твоего запаха готов кончить.

В этих словах не было нежности. Лишь голод. Звериная констатация факта. И мое тело, проклятое, слабое тело, кричало ему в ответ. Жар пульсировал внизу живота, навязчивая, влажная пустота, которая требовала, умоляла быть заполненной.

Я ненавидела себя. Ненавидела эту слабость, это предательство собственной души.

— Нет… — выдохнула я, но это прозвучало как мольба. — Отпусти…

— Никогда, — он вцепился зубами в шею, в нежное место у ключицы, и мир поплыл. — Ты моя. Не отпущу.

— Нет… не твоя… — я задыхалась, пытаясь оттолкнуть его, но мои руки беспомощно впились в ткань его футболки, притягивая, а не отталкивая. Противоречие рвало меня на части. Гордость и обида сражались с огнем, что разливался по венам.

— Ты моя. Вся. И ты хочешь меня… я чувствую, какая ты влажная там, — он двинул бедрами, и жесткий шов его джинс с безжалостным, унизительным давлением пришелся точно в пульсирующую точку между ног.

Я всхлипнула, и это был звук окончательного поражения. Сознание затопила волна безумия. Он сорвал с меня кофту, сбросил лифчик.

Холодный воздух на мгновение охладил кожу, но тут же его сменил всепоглощающий жар его ладоней и рта. Его рука расстегнула мои джинсы, грубо дернула молнию.

И в этот миг, сквозь гул крови в ушах и его тяжелое дыхание, я услышала. Сначала — щелчок входной двери. Потом — голос. Тонкий, пронзительный, полный тревоги.

— Агатик? У нас гости?

Словно ушат ледяной воды на голову. Реальность ворвалась в наш душный, грешный мирок и ударила с размаху.

Я застыла, а Сириус, почувствовав мой ступор, лишь сильнее вжал меня в холодную поверхность раковины.

— Отпусти! — прошипела я, обретая наконец крупицу воли. Я уперлась ладонями в его грудь, пытаясь отодвинуть эту каменную твердыню.

— Нет, — его взгляд пылал алым огнем одержимости. В нем не было ни капли понимания, только слепая, хищная уверенность.

— Отпусти, или закричу, и сюда все сбегутся!

Он усмехнулся, низко, по-звериному.

— Не пойдут. Ты пахнешь так ярко согласием, что нет сомнений, что ты согласна с моими действиями. Ты хочешь меня.

Эта фраза прожгла меня до мозга костей. Он не просто не слышал меня. Он отказывался слышать. Он нашел себе оправдание в моих физиологических реакциях, в этом проклятом «запахе», и пользовался им, как щитом, чтобы игнорировать мои слова, мою волю, мою боль.

Я была для него не человеком, а набором инстинктов, которые можно обмануть, подчинить.

Собрала все остатки сил, всю свою обиду и ярость, и с силой, которой сама от себя не ожидала, оттолкнула его. Он отшатнулся на шаг, удивленный. Я спрыгнула с раковины, дрожащими руками натягивая кофту, стараясь не смотреть на него. Кожа горела, предательски помня его прикосновения.

— Пошел к черту, Бестужев! — голос дрожал, но теперь не от страсти, а от унижения и гнева. — Не смей ко мне прикасаться! Никогда больше!