Книга Обскур, страница 90 – Ирена Мадир

Я нервно кусаю губы, морщась от того, что предлагает фантазия – гибель множества людей ради какого-то артефакта, пусть и могущественного. А что, если культ пытается воссоздать философский камень, а колдуны это знают и ждут, когда смогут украсть результат чужой работы? Предположение жуткое, но я уже не знаю, что думать…

А ещё кровь… Теперь красные глаза кажутся закономерностью. Если философские камни создавали из крови тысяч людей, очевидно, что у носителей артефакта они будут красными… Значит ли это, что Ворон и весь культ – гомункулы? Что вообще всё это значит?

Ясно одно – против гомункула я бессильна. И что делать? Проклятая информация не помогла, а только усилила страх и сомнение в том, что я выживу в конце. Остаётся лишь одно – ложь. Мне придётся врать, если я прозрею, придётся скрываться или даже бежать как можно дальше. Других вариантов просто нет.

— Предки, молю, помогите, – шепчу я.

По крайней мере, теперь понятнее, почему Ворон любит кровь. Может, она поддерживает могущество философского камня? В конце концов, он ведь был создан из крови…

— Мия, – зовёт приглушённый голос Ринды снаружи кабинки.

Я захлопываю книгу перед собой и отодвигаю её в сторону. Оборачиваюсь уже в тот момент, когда Ринда открывает дверь, а её рука ложится на мою:

— Ты в порядке?

— Да… Вы уже всё?

— Ага. А ты?

Я киваю, хватаясь за руку подруги. Она помогает подняться и переступить через порог кабинки. Сага ждёт нас на выходе, она, как всегда, беззаботно шутит, и это немного расслабляет меня, правда, ненадолго. Стоит нам выйти из библиотеки, и я замечаю, что что-то изменилось, но не сразу понимаю, что именно. Пока загружаемся в мобиль, пытаюсь осознать, почему чувствую себя так странно, необычно… Несчастные губы уже искусаны до крови, а её солоноватый привкус мгновенно напоминает мне о Вороне.

Вчера он назвал меня по имени, пусть и один раз. Да и после он вёл себя на самом деле мило, помог добраться до душа и даже не стал пялиться на меня, хотя мог бы… Он ушёл, не сказав ни слова, и, кажется, тоже заметив, что случайно назвал Куколку Мией. Его голос, произносящий моё имя, прокручивается в мыслях раз за разом, и приятное ощущение разливается по коже, вызывая мурашки.

Я мотаю головой, пытаясь сосредоточится на том, как Ринда жалуется на парня, который забыл об их годовщине. Она сидит спереди, рядом с Сагой, ведущей мобиль. Я же остаюсь позади, одной рукой придерживая библиотечные книги, которые взяли девочки.

— Опущу-ка козырёк, а то Инти аж в глаза бьёт, – жалуется Ринда.

Мозг почему-то цепляется за фразу, и я медленно начинаю осознавать, что именно не так. В библиотеке было темно, а снаружи ярко светит Инти…

Моя рука поднимается к глазам и прикрывает их. В глотке у меня пересыхает. Я опускаю ладонь, и привычная тьма слепоты светлеет.

Она не должна светлеть! Слепые глаза видят только мрак, они не могут заметить то, что вокруг стало светлее…

Предки… Неужели зрение возвращается?

— Мия? Всё в норме? – обеспокоенно спрашивает Ринда.

— Да, как обычно, – отзываюсь я, откидываясь на спинку сидения.

Никто не должен узнать о том, что глаза могут прозреть.

Никто.

* * *

Подруги стараются отвлечь меня, читая романы вслух, и на время получается забыть о дневном открытии, однако наступает вечер… Я точно могу определить, что Хильде зажигает свет на кухне, хотя никаких деталей не вижу. Мы ужинаем, а затем прощаемся с Сагой и Риндой. Хильде упоминает, что завтра необходимо отправиться к Штрауду, чтобы он осмотрел мои глаза. Отговорки не принимаются.