Книга Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки, страница 162 – Виктория Богачева

— Моя жена… да… вот теперь мне действительно надо выжить.

Иван спал, а я сидела в кресле у его постели и уже давно перестала притворяться, будто читаю свои заметки к журналу. Листы лежали раскрытыми на коленях, но глаза сами собой возвращались к князю — снова и снова, словно мне нужно было убедиться, что он и правда дышит, что грудь под одеялом всё так же медленно поднимается и опадает.

На шее выступила испарина, и влажный блеск на коже меня тревожил сильнее всего. До открытия пенициллина оставались годы, и заражение крови могло привести к ужасным последствиям.

Из-под одеяла выглядывала повязка. Доктор несколько раз приходил проверять её, уверял, что состояние князя приемлемое, что кровотечение остановлено. Его лихорадило, но не сильно.

Тёмные волосы князя растрепались, спутались от горячки, от того, что он то поворачивал голову, то снова утыкался в подушку. Пряди прилипли ко лбу, и я потянулась сдвинуть их, но остановилась, не решившись потревожить.

Он и так выглядел слишком… беззащитным. Не таким, каким привык быть: сильным, уверенным в каждом движении.

Передо мной был мужчина, который мог умереть, если бы пуля пошла чуть левее, и от этой мысли у меня сводило живот.

На белой ткани повязки медленно проступало розовое пятно. Нужно позвать доктора, чтобы сменил её.

Иван поморщился во сне.

— Тише, тише, — прошептала я, хотя он не мог услышать. — Я рядом. Всё хорошо…

Он будто услышал. Дыхание выровнялось, лицо почти расслабилось.

Я сидела и смотрела. На его лицо, на линию подбородка, на грудь, на тёмные пряди волос, прилипшие к вискам. И чем дольше смотрела, тем яснее ощущала, насколько он мне дорог. Насколько он… мой.

И как страшно было бы потерять его сейчас, когда я только позволила себе признаться в том, что чувствую.

Усилием я заставила себя подняться и выйти в коридор. В особняк князя мы прибыли сразу после театра. Его наскоро перевязали там, а потом повезли домой, и это была самая страшная поездка в экипаже за всё время в этом мире. Тряская, неровная дорога, когда каждый камень под колёсами, каждая кочка ощущалась особенно сильно, ведь на моих коленях лежал Урусов.

Я настояла над этим: прибывшие в театр полицейские настойчиво уговаривали меня поехать следом, оставить князя под присмотром доктора и сестёр милосердия. Но я не могла. Потому сидела вместе с ним и держала голову, наблюдая, как подол роскошного, жемчужно-серого платья окрашивается кровью.

Я и сейчас в нём была, даже не переоделась. Просто не чувствовала сил.

За окном уже брезжил рассвет, и слухи о стрельбе разлетелись по Москве быстро. Правда, говорили разное, потому что где-то около шести утра, когда доктор как раз перевязывал Урусова, в особняк влетел всклокоченный Николай Субботин. Посыльный поднял его прямо с постели, об этом весьма красноречиво говорил и его неряшливый внешний вид. Только вот ему передали, что князя застрелили насмерть, а меня ранило, потому он и примчался, наплевав на одежду.

Пришлось дворецкому отпаивать ещё чаем и кое-чем покрепче. Полчаса назад прибыл Давыдов: застёгнутый на все пуговицы, опрятный, аккуратный, но невероятно взволнованный. Ему сказали, что Лилиана стреляла в меня, и что при смерти меня отвезли умирать на руках жениха к нему в особняк.